– Ма, мамочка! – Сестра плакала (Анна слышала это через стенку). – Ну, можно мне хоть разок погуля…

– Замолчи! Ты будешь сидеть дома еще десять дней!

– Ма, ну, пожалуйста…

– Заткнись! – Мать делала паузу, и Анна, напрягавшая слух в соседней спальне, ежилась, представляя себе взгляд Саманты, колючий, пронизывающий и совсем не материнский. – Я догадываюсь, какими словами ты меня кроешь про себя…

– Ма, я не…

– Заткнись! Повторяю в последний раз, лучше молчи и не вякай. Или продлю срок еще на пять дней. Так вот, про себя можешь говорить все, что угодно. Твое дело, но я стараюсь для твоего же блага. Умей держать себя в руках. Думать думай о чем угодно, мыслей никто не видит, поэтому не будет и последствий. Про себя, Стефи, про себя, иначе…

– Мамочка, но Анна первая…

– Заткнись, мерзавка! Неужели ты так и не поняла, о чем я тебе здесь толкую. Если Анна сделает то, что сделала ты, вернее, попыталась сделать, она получит то же, что получила ты. Или еще похлеще. В мыслях можешь ей выдрать хоть все волосы, но только в мыслях! Но попробуй только сделать это в действительности! В мыслях ты свободна, ты хозяйка своих мыслей, поэтому думай, что хочешь, мне нет до этого никакого… Стефи! – Мать прикрикнула на дочь. Анна слышала, как плачет старшая сестра. – Перестань ныть! Ты получила по заслугам, впредь будешь думать! – Саманта вышла.

После этого случая ни Анна, ни Стефи не сделали ни единой попытки совершить что‑то такое, что шло бы вразрез с наставлениями матери. После месячного «отлучения» Стефи сильно изменилась. Она казалась Анне старше своих одиннадцати лет. Вернувшись из «опалы» в общую для обеих сестер спальню, Стефи всегда казалась спокойной и уравновешенной, но Анна чувствовала, какой силы ненависть бурлит в этой девочке, родившейся у тех же родителей, что и она сама. Стефи походила на спящий вулкан: внешне он выглядит как обычная гора, но какие процессы идут в его глубинах, никто не знает. Стефи научилась сдерживаться. Нет, она больше не трогала сестру и пальцем, она прекрасно помнила, ЧТО ей пришлось пережить в течение того злополучного месяца. Но каждой фразой, каждым поступком она пыталась уколоть Анну. Ей не позволили (под страхом бойкота и изоляции) причинять сестре физический вред (когда она того заслуживает), что ж, она будет давить ее незаметно и неслышно.

У Анны не было подруг, и волей‑неволей ей приходилось довольствоваться обществом сестры. Она не любила Стефи, но нуждалась в ней. Когда мать наказала Стефи столь долгой изоляцией, то наказала тем самым не только старшую, но и младшую дочь. Слабая аналогия с тем, как страна, порвав торговые отношения с соседней страной, сама теряет так же, как и она. В свободное время, которого было много, Анна просто изнывала от безделья. Лишить Стефи общества Анны означало то же самое, что лишить Анну общества Стефи. Конечно, некоторая разница в положении сестер была: в отличие от Стефи, Анна могла себя чем‑нибудь развлечь. И хотя ненависть в ее душе за этот месяц ничуть не ослабела, встретила она «освобождение» Стефи с облегчением. Рассчитывать на Рори или отца ей не приходилось. Брат всегда смотрел на нее какими‑то пустыми глазами, и ей казалось, что он временами хочет убить ее! Рори был спокойным, тихим мальчиком. Про таких говорят «себе на уме». Анна интуитивно чувствовала, что ему не хватает родительского тепла и что в этом, по его мнению, виноваты младшие сестры, забирающие львиную долю того внимания, которое по праву могло принадлежать ему.

Из‑за одного обстоятельства, о котором никто и не догадывался, Рори чувствовал себя крайне несчастным. Ему казалось, что его заброшенность имела бы какое‑то оправдание, если бы он, к примеру, был сиротой, взятым из сиротского приюта какой‑нибудь парой, не имеющей возможности завести детей; или у него не было бы отца и он жил бы только с матерью; или его отец был бы горьким пьяницей, жестоко избивал бы его или вообще был бы парализованный.