– А почему вы этого боитесь?

– Потому что это так ужасно! Я не хочу говорить об этом!

Она спрятала ребенка за пазухой, и так испуганно, что я не осмелился больше ни о чем ее спрашивать.

Незадолго до этого я начал замечать в двух или трех маленьких детях признаки эгоизма и жадности, и я отметил про себя, что большие девочки бросают в их сторону тревожные взгляды.

Никто из них не помогал мне в моей работе – они ничего не станут делать для великанов! Но они никогда не отказывали мне в поддержке своей любовью и добротой. Они могли петь для меня, один за другим, по очереди, часами; карабкались на дерево, чтобы добраться до моего рта и вложить туда осторожными маленькими пальчиками маленький фрукт; а также вели постоянное наблюдение за великанами, чтобы уберечь меня от их внезапного появления.

Иногда они усаживались вокруг меня и рассказывали истории – почти все очень детские и кажущиеся почти бессмысленными. Время от времени они созывали генеральную ассамблею на предмет, чем бы еще развлечь меня. Как-то однажды случилось мне на одном из таких собраний услышать от одного унылого мальчугана странную тихую песню с таким патетическим припевом (хотя о чем он был – я почти и не понял), что слезы брызнули у меня из глаз. Этот феномен привел в замешательство тех, кто в это время сидел рядом со мной. Тогда впервые я задумался о том, что в этом мире я никогда не видел воды; ни падающей с небес, ни в тихом омуте, ни бегущей ручьем; вообще никакой. Может быть, когда-то давно, в глубине веков, она и была здесь; и даже, скорее всего, ее было предостаточно, но Малютки никогда прежде (пока не заметили слезы у меня на лице) не видели ее! И несмотря на это, в них было некое смутное, бессознательное благородство, и это выглядело так: очень маленький ребенок подходит к певцу, трясет перед его лицом сжатыми кулачками и говорит что-то вроде: «Вот, ты сделал так, что из глаз доброго великана течет сок! Ты – плохой великан!»

– Как так получилось, – однажды спросил я у Лоны, когда она пристроилась с ребенком на руках у корней моего дерева, – что среди великанов я не видел ни разу ни одного ребенка?

Она помолчала немного, будто тщась отыскать хоть какой-то смысл в заданном вопросе, затем ответила:

– Они же великаны, они не Малютки.

– У них никогда не бывает детей? – спросил я.

– Нет, для них не бывает никого в лесу. Они же не любят детей. Если они увидят наших детей, они их затопчут.

– Что же, число великанов все время остается неизменным? Было время, мне казалось, что это ваши папы и мамы.

Она разразилась веселым смехом, и сказала:

– Нет же, добрый великан, это мы их предки!

Но как только она это произнесла, радость словно умерла в ней и она будто испугалась чего-то.

Я оставил работу, и уставился на нее, сбитый с толку.

– Как так может быть? – воскликнул я.

– Я не могу ответить, я сама не понимаю, – ответила она, – но мы были здесь, а они – нет. Они получаются из нас. Извини, но я ничего не могу с этим поделать. А они – могут.

– А как давно вы здесь живете? – спросил я, озадаченный сверх всякой меры, в надежде хоть с какой-нибудь стороны пролить свет на этот вопрос.

– Я думаю, всегда, – ответила она, – я думаю, кто-то нас все время делает.

Я вернулся к своей работе.

Она заметила, что я ничего не понял.

– Великаны получаются не всегда, – продолжила она. – Если Малютка не будет осторожен, он вырастет сначала жадным, потом ленивым, а затем большим, а затем глупым, а затем – плохим. Глупые создания не знают, что они произошли от нас.