Доло Огобара сел рядом с Баккори Трауре, и в переднем зеркальце перед шофером отразилась верхняя часть его властного, гордо замкнутого лица с маленькими глазами в припухших веках, — отразилось лицо человека, привыкшего и умеющего повелевать. Доло Огобара и по внешнему облику, и по манере держать себя заметно отличался от молодых энергичных комендантов Гвинеи пли Мали, и я спросил его, давно ли он назначен комендантом Санги.

— После независимости, — ответил Доло Огобара. — Раньше я был вождем Санги…

Значит, с нами в машине ехал племенной вождь, лишь несколько месяцев назад получивший новый комендантский чин!

Вот откуда его властность и гордость, его манера держать себя со спокойным достоинством!

Вместе с комендантским званием Доло Огобара получил и полупроводниковый приемник, чтобы время от времени улавливать с его помощью новости или распоряжения. Несмотря на большое количество племен, в Мали между ними нет резко выраженной языковой разобщенности: почти все жители страны, помимо родного диалекта, говорят на бамбара и пэль, и многие знают начатки французского. На этих трех языках и ведутся передачи по радио…

«Санга» — это, оказывается, название не деревни, а целого поселения, состоящего из десяти деревень, каждая из которых имеет еще и свое собственное название. Позади осталась деревня Энжеле, у туннеля находится деревня Сонхай, еще дальше — Сонх…

Доло Огобара отвечал на вопросы коротко, точно и, как мне казалось, охотно, но сам ни о чем не спрашивал нас — совсем не исключено, что по этике догонов мужчине не полагается проявлять любопытство… Мы не успели о многом расспросить коменданта: каменистая, плохо накатанная дорога через несколько минут оборвалась у высокого скалистого вала, сложённого темным растрескавшимся песчаником, и машины остановились у черной с низкими сводами арки.

Я как-то не сразу сообразил, что черное отверстие и есть вход в тот самый туннель, который поминал мсье Шарль, и, вместо того, чтобы укрыться в его тени, полез на каменный вал. К высоким с консолями у крыш домам деревушки вела лестница из хаотично наваленных глыб песчаника, на которых лежали вязанки хвороста… Женщины и дети сначала укрылись во внутренних дворах, но потом, не обнаружив ничего опасного для себя, вернулись.

Мне вновь не удалось пройти в деревню. Побродив вдоль ее стен, я убедился, что деревня состоит из тупиковых проулков, упирающихся в каменные заборы или изгороди из жердей, и квадратных замкнутых двориков, каждый из которых, как потом объяснил нам Доло Огобара, принадлежал одной семье; чтобы проникнуть во двор, нужно было перебраться через стену; помимо элементарного такта, к подобным действиям не располагал и весьма воинственный лай собак… Поскольку о характере деревни можно было судить по одному типичному дворику, а обитатели ее — приветливые и спокойные, как и почти все африканцы, с которыми мне до сих пор приходилось встречаться, — сами вышли к нам, в посещении деревни и не было особой надобности.

Итак, мы стояли среди догонов, доброжелательно посматривающих на нас, и в свою очередь приглядывались к ним, к представителям незнакомого нам племени, живущего до сих пор по нормам почти тысячелетней давности; тысячелетней потому, что догоны, спасаясь от арабских «охотников за людьми», от всяческих завоевателей, переселились на уступ Бандиагара в одиннадцатом или двенадцатом веке и с тех пор уклад их жизни почти не менялся. Те догоны, деревни которых мы видели по дороге, перекочевали на плато позднее, смешались там с тукулерами и другими народностями и утратили многие древние обычаи… Но догоны Санги — они были, так сказать, классическими догонами, обитающими почти в полной изоляции, и тем больше хотелось нам познакомиться с ними.

Одеждой ребятишек, окружавших нас, служили повешенные на шею амулеты на тонких нитках.