Но меня мало заботит проблема оригинальности: я вижу рощицы кокосовых пальм, небольшие плантации бананов, редкие баобабы и вспоминаю пейзажи, запечатлевшиеся в моей памяти еще в прошлом году… Конечно, немало различий между низменностями Гвинеи и Кайорской равниной: почва здесь серая, а не красная, здесь много песчаных дюн, грядами вытянувшихся вдоль океана, здесь живут другие племена — лебу, серер — и строят они не глиняные, а квадратные соломенные хижины, которые обносят заборами из стеблей сорго… И все-таки эти расположенные за дюнами западины, богатые влагой и заросшие пальмами, сплошь возделанные, потому что этот район служит овощной и фруктовой базой для Дакара и Сен-Луи, — все-таки они впервые напомнили мне Гвинею. И не случайно западины эти называются «ниайя», что в переводе означает «группа масличных пальм» — гвинейских пальм.

А поезд все катит и катит, и по-прежнему стройные пальмы и жилистые баобабы украшают саванну, и по-прежнему мелькают соломенные деревушки с квадратными хижинами и круглыми приподнятыми над землей зернохранилищами… Можно наугад ткнуть пальцем в карту Сенегала и сказать: арахис. Его сеют почти повсеместно — это основная культура Сенегала, и страну эту подчас характеризуют двумя словами: Дакар и арахис. Выращенный на скудной земле Сенегала, арахис стекается в Дакар, на маслобойни и в порт, и оттуда утекает во Францию… Но внутри страны, на пути в Дакар, арахис временно скапливается в некоторых торговых центрах. Например в городе Тиес, который мы проехали, так и не увидев. В Тиесе живет около сорока тысяч человек — в основном это уолофы, а также тукулеры, бамбара, серер, мавры. Три тысячи из них работают на арахисовых предприятиях… Но не только арахисом знаменит город. Тиес — центр фосфатной промышленности. Две французские компании — «Пешине» и «Сенегальское фосфатное общество» — добывают и обогащают руды в окрестностях Тиеса.

Станции очень похожи одна на другую — похожи хижинами, двускатными домиками, белыми мечетями с квадратными минаретами, над балкончиками которых торчат яйцеобразные маковки, наконец, похожи зданиями вокзалов; как и на линии Москва — Ленинград, здесь понастроены однотипные вокзалы — двухэтажные, легкие, с открытыми террасами под черепичными крышами… Наверное, потом очень трудно будет отделить в памяти одну станцию от другой. Да и вообще, разве все железнодорожные станции мира не похожи друг на друга?.. Как и всюду, здесь важно расхаживают по платформе дежурные по станции; как и всюду, здесь выносят к поезду фрукты — только это манго, плоды папайи, бананы; как и всюду, к приходу поезда являются уезжающие, провожающие, встречающие и просто любопытные; как и всюду, здесь при последнем ударе колокола говорятся отъезжающему самые важные и нужные слова…

Во всяком случае, именно такие, сверхнеобходимые напутствия выслушивает сейчас под звон колокола молодая сенегалка с грудным малышом у дверей нашего вагона… Сухощавый сенегалец в очках — наш попутчик — пытается прервать объяснения супругов, но безуспешно, и мы втаскиваем даму вместе со всеми ее корзинами в вагон уже под лязг буферов. Поезд быстро набирает скорость, но дама успевает еще что-то важное крикнуть бегущему за вагоном мужу…

Не все места в вагоне мягкие и откидные, и мы освобождаем нашей новой попутчице с ребенком два лучших места.

Во время этой нехитрой процедуры мне и дано было впервые почувствовать на себе недоуменный — сквозь очки — взгляд сухощавого сенегальца. Сенегалец возвращается к себе, но теперь он уже не сидит с замкнуто отсутствующим видом. Вместе с супругой он довольно откровенно изучает нас, прислушивается к звучанию незнакомой речи, а потом отправляется к нашему гиду и о чем-то спрашивает его — выясняет, наверное, кто мы такие.