ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Мсье Лабери ждет нас у отеля. У представителя молодой туристской фирмы довольное и, я бы сказал, несколько таинственное выражение лица. Мсье Лабери рад, что поездка на остров Горе произвела на нас большое впечатление, и он рад сообщить, что есть хорошие новости: завтра мы едем в Сен-Луи… Недели три назад в присутствии высших государственных сановников Сенегала было открыто движение по новому шоссе Дакар — Сен-Луи, и мсье Лабери полагает, что ехать в Сен-Луи автобусом интереснее, чем поездом…

Мы согласны с мсье Лабери: из автобуса можно больше увидеть, автобус можно остановить и пройтись по саванне или заглянуть в деревню, и мы искренне благодарим главу фирмы за инициативу и предусмотрительность.

Рано утром, точно в назначенный срок, мы собираемся у дверей нашего отеля. Ждем автобуса, но автобус не появляется. С опозданием на сорок минут к отелю подкатывает в личной машине мсье Лабери и следом за ним такси.

Мсье Лабери, как всегда, безукоризненно одет и, как всегда, изысканно вежлив. Он справляется о нашем самочувствии, спрашивает, хорошо ли нам спалось, а потом говорит, что ехать в Сен-Луи автобусом слишком утомительно, особенно для дам. Двести семьдесят километров, как-никак! В жару, в тесной машине — это ужасно… В поезде, в вагоне первого класса, и прохладнее, и просторнее… А помощник мсье Лабери — молодой левантиец, который будет сопровождать нас в поездке, — позаботится, чтобы мы устроились со всеми удобствами… Второй наш гид — известный в Сенегале писатель — прекрасный знаток своей страны. Он не позволит нам соскучиться в пути…

Дав нам, таким образом, понять, что фирма перед затратами не останавливается, мсье Лабери предлагает без промедления садиться в машины, чтобы не опоздать на поезд.

Вагон первого класса — в середине поезда. Двери его широко раздвинуты. Кроме нас в вагоне едут только супруги с малышом месяцев восьми — в пышных нейлоновых одеждах молодая женщина и сухощавый с замкнутым лицом мужчина в очках. Они не замечают нас, европейцев, — очень скоро мы все почувствовали, что между нами пролегла полоса отчуждения…

Ветер принес с моря туман — серый, как у нас осенью, — и сквозь него слабо проступают убегающие назад размытые силуэты деревьев, контуры плосковерхих домиков и хижин. Машинисты часто сигналят, а сигнал электровоза напоминает звук пастушеского рожка — того самого, что и до сих пор раздается в русских деревнях на росистой заре.

Хочется спать. Муэдзины будят нас часа в четыре, и потом уже дремлешь урывками: высокие пронзительные голоса их обладают удивительной «пробивной» силой — стены им нипочем… И хочется, конечно, смотреть в окошко. Чуть ли ни первым из русских нам откроются сейчас ущелье Разбойников, уступ Тиес, равнина Диандер, или Кайорская, к северу от Дакара… Стекла запылены, и окно не мешало бы поднять, но меня смущает малыш, скачущий на руках у мамы. Я спрашиваю, можно ли открыть окно. Сенегальцы не смотрят на меня и не отвечают мне. Легкое движение плеч говорит, что им безразлично, как я поступлю.

Поразмыслив, я пересаживаюсь на другое место, подальше от супругов, и там открываю окно. Туманная пелена несется теперь мимо меня серыми лентами, но постепенно она редеет, и ущелье Разбойников — мало чем примечательную ложбину, заросшую кустами мимозы, — мы проезжаем при ярком солнечном свете. Разочаровывает и уступ Тиес, описанный во всех солидных монографиях: он невыразителен и вообще плохо заметен на общем равнинном фоне… Зато пейзажи Кайорской низменности, вдруг открывшиеся во всем великолепии, заставляют меня громко сказать:

— Гвинея!

— Ты не оригинален, — говорит, не оборачиваясь, сидящий впереди меня Решетин.