|
И теперь я знаю, чего хочу; хочу пройти тем же путем, которым прошли два миллиона невольников, хочу— пусть ненадолго! — снять с острова налет современности и увидеть его таким, каким был он в семнадцатом или восемнадцатом столетии. Разумеется, я не стану умышленно отворачиваться от всего, что связано с недавним прошлым или сегодняшним днем. Например, я вовсе не собираюсь вычеркивать из памяти буй с колоколом, поставленный над потопленным в годы второй мировой войны кораблем «Такома». Войска французского сопротивления пытались захватить на этом норвежском судне остров, но потерпели неудачу. Верный вишистам гарнизон потопил корабль, и в бурные ночи звон колокола до сих пор напоминает о погибших…
Но мне важно обнажить корни, и я постараюсь обнажить их, а потом уж вернусь в настоящее. …Пароходик медленно огибает приземистую круглую крепость, расположенную у самого берега и повернутую амбразурами к морю. В бинокль я хорошо вижу выщербленную временем — а может быть, и не только временем — чуть покатую рябую стену, вижу плоскую крышу с сухой травой и нечто вроде наблюдательного пункта наверху. — Форт Святого Франциска, — поясняет мсье Диань. Захватив остров, французы выстроили на нем два форта: Святого Франциска на низменной части острова и Святого Михаила на возвышенном базальтовом плато. В ту пору остров уже был собственностью «Компани дю Сенегаль» — близился расцвет работорговли, и компания укрепляла свои позиции в самом прямом смысле слова. Катер спешит к берегу, и уже видны сложенные из обломков базальта причалы, развешенное у стен форта свежестиранное белье, и виден вполне современный бетонированный дот, сохранившийся, надо полагать, с дней войны; дот подозрительно следит за нами сощуренными глазами амбразур, и я отворачиваюсь от него и принимаюсь изучать скатившиеся к самой воде стволы старинных пушек, некогда тоже грозно смотревших на море широко раскрытыми жерлами. Вода у пирса спокойна, прозрачна. По базальтовым глыбам, к которым уже много десятилетий причаливают мелкосидящие суденышки, медленно ползают некрупные, красиво окрашенные морские звезды. Темная струйка людей — мужчин, женщин, детей с корзинами, калебасами, тазами на головах — стекает по причалу на остров, и мы идем следом, идем знакомиться с достопримечательностями острова Горе, ориентируясь на красную феску мсье Дианя, реющую впереди… Приехавшие вместе с нами горейцы как-то внезапно исчезают из глаз, скрываются в проулочках, а мы сворачиваем на узкую набережную с небольшими веерными пальмами и шагаем за мсье Дианем вдоль плотно составленных массивных двухэтажных домов, стены которых скрывают от нас внутреннюю часть острова… Сейчас некоторые улицы на острове Горе носят название парижских улиц, и по одной из них — Сен-Жермен — мы пересекаем поселок. Ноги увязают в песке. Жарко. Ветра не чувствуется. Здесь, во внутренней части островка, преобладают одноэтажные домики под плоскими черепичными крышами. Окна закрыты ставнями — дома кажутся слепыми. Много брошенных, полуразвалившихся зданий… На земле играют дети… Изредка проходят женщины с ношами на головах… В тени редких зеленых деревьев лежат мужчины. Мсье Диань подводит нас к воротам какого-то дома, открывает их и приглашает войти во двор. Там, на тесном внутреннем дворике, стряпают и стирают женщины, там прокаливается на солнце выстиранное белье и играют ребятишки, среди которых я замечаю курчавого мальчишку с приплюснутым носом — Бабакара. Стены дома сложены из крупных сцементированных обломков базальта и производят внушительное впечатление. На первом этаже я обнаруживаю только узкие двери, а на втором, обнесенном балюстрадой, — и двери, и окна… Мсье Диань говорит, что мы находимся во дворе «дома рабов», главной достопримечательности Горе. |
