Я обнимаю ее хрупкое тело. Я так соскучился! Ведь для нее прошло пять дней, а для меня – год и восемь месяцев. Шесть воскрешений, шесть смертей, шесть странствий из самого центра Сахары к океану… Я обнимаю ее в полумраке, в тесной кабине скутера, думая лишь о том, как чудесно пахнут ее волосы, как сладки губы. Она гладит меня по щеке.

    Фейерверк в небесах угасает.

    – Ты ведь бывал здесь раньше? – спрашивает Тави.

    – Да, милая. Но в южных широтах, где установлены порталы. На станциях Амундсен и Пири.

    – Там тоже холодно?

    – На этой планете холодно повсюду. Под Амундсеном, где стоял наш купол, минус тридцать. Мы отогревали землю и раскапывали с роботами храм, очень маленький, не больше твоего бьона. Зарылись на двенадцать метров…

    Брови Тави удивленно приподнимаются.

    – Храм? Я не знала, что здесь кто-то жил!

    – Это было давно, два с четвертью миллиона лет тому назад. Небольшие существа, хвостатые, похожие на кенгуру… Они только-только вышли из бронзового века и, очевидно, были очень мирными – оружия мы не нашли, но обнаружилась масса предметов для всяких ремесел. Мы думаем, для обработки камня, дерева, металла, но в точности никто не знает, даже Носфераты. Они пропустили этот мир.

    – И эти, – печально шепчет Тави, – эти создания, похожие на кенгуру, они… погибли?..

    – Да. Пантос, их светило, нестабильно, то разгорается, то пригасает. Сейчас здесь великое оледенение, и длиться оно будет еще триста или четыреста тысяч лет. Долго, очень долго!

    – Мы могли бы подвесить над этим миром энергетические щиты…

    – Зачем, моя ласточка? Живых планет в Галактике хватает, а умерших не воскресишь…

    Тави сплетает тонкие пальцы на моем затылке.

    – Если бы ты мог… представь, Ливиец… если бы то было в твоих силах, ты бы их воскресил?

    – Наверное, нет, – отвечаю я после минутного раздумья. – Не стоит тревожить ушедших и наполнять наш мир призраками. К тому же есть одна простая истина: если не уверен, что деяние правильно, не делай ничего. Мы знаем об этих существах так мало… Но впечатление такое, что они смирились с гибелью. Воспроизводство потомства прекратилось – может быть, они не размножались в холоде или сознательно прервали этот процесс. Мы не знаем, Тави.

    Она зябко передергивает плечами:

    – А этот храм… Он какой?

    – Небольшое строение из почти необработанного известняка в форме шестигранной призмы, без крыши, без окон и без дверей, с двумя наружными лестницами. Я не уверен, что это храм. Внутри, до половины высоты – темные окаменевшие шарики и листья размером в ладонь. На листьях, похоже, письмена, а шарики – органического происхождения, как янтарь и уголь. Мы решили, – я усмехаюсь, – решили, что это экскременты. Во всяком случае, такой была гипотеза Саймона.

    Небеса над нами вновь полыхают яркими красками, и Тави в восторге замирает. Алое переходит в оранжевое, оранжевое – в сиреневое, потом – в темно-фиолетовое. И вдруг, словно невидимая рука задернула занавес, все угасает. Снова полярная ночь, тьма, тишина и тусклые угольки звезд в черном небе. Наш скутер около Северного полюса, и в этих широтах Пантос исчезает на пять с половиной земных лет.

    – Ливиец, – произносит Тави, – я никогда не спрашивала прежде… Почему ты ушел из Койна Ксенологов? Из-за той женщины, да?

    Надо же! Оказывается, она знает про Кору и нашу неудавшуюся любовь! Я ей об этом не говорил.