– Нет, она тут ни при чем. Вернее, наш разрыв был толчком к какой-то перемене. Наверное, в те дни я повзрослел… повзрослел и решил, что люди мне интереснее инопланетных созданий, и мертвых, и живых. Пусть ими занимаются другие.

    – Саймон? – спрашивает Тави. – Но разве Саймон – дитя?

    – Нет, разумеется, нет. Но мы взрослеем по-разному.

    Тьма в вышине опять разверзлась, небо засияло пурпуром, затем – сразу, без перехода – кобальтом и индиго. В этом призрачном свечении ледяные глыбы казались выточенными из гигантских кристаллов сапфира, разбросанных по голубым снегам. Это было красиво, хотя для меня, странника пустынь, привычна другая гамма – желтое, бурое, серое. Впрочем, какого бы цвета ни были земные пустыни, небо над ними всегда отливает синевой.

    – Кстати, о детях, – говорю я, склоняясь к ушку Тави. – У этих девчонок, Лусии и Лены, есть отец и мать?

    Моя любимая фея смеется:

    – Что, понравились? Но они уже большие, Ливиец, и взяли их давно. Детей берут не в десять-одиннадцать лет, а в два-три года. Разве ты не знал?

    – Знал когда-то, но забыл. Детство кажется таким далеким… столько столетий прошло… Мой отец Шамиль и мать Селина давно у Носфератов. Я был у них единственным и проводил их, когда вернулся с Панто. Ушли они вместе.

    – Мы тоже так уйдем, – говорит Октавия с уверенностью тоуэки. Потом шепчет, щекоча горячим дыханием шею: – Кого ты хочешь – мальчика, девочку или сразу двоих?

    – Не знаю, милая. Но хочу определенно.

    – Возраст зрелости. – В ее эмоциональном спектре появляется нечто новое, строгое, и я понимаю, что со мной говорит Наставник-Воспитатель. – Ты, Ливиец, не тогда повзрослел, когда перебрался в Койн Реконструкции, а сейчас, в эти вот дни и месяцы. Тот, кто хочет взять ребенка, уже не юноша, но муж. Правильно? Так говорили в старину?

    – Так, – подтверждаю я.

    Она покачивает пальчиком у меня под носом. Новая вспышка света делает ее волосы нефритовыми.

    – Ребенок – это ответственность, Ливиец, большая ответственность. Мы отказываем каждой третьей паре. Причины разные – бывает, что союз непрочен, или кто-то из двоих незрел, или хотят дитя поталантливей ради престижа…

    – Но наш союз прочен, я, как ты утверждаешь, созрел, и вопросы престижа меня не волнуют. К тому же моя подруга – тоуэка. Это будет учтено?

    – Возможно. – Она чуть заметно улыбается. – Как тоуэка и Наставник-Воспитатель я имею некоторые преимущества… очень-очень маленькие, но все же…

    Лицо ее становится невинным, но я ощущаю лукавство и насмешливость – будто язычок огня пляшет над рдеющими углями, появляясь там и тут и сразу исчезая. Вместе с этим я чувствую и другое – облегчение, которое она таила, быть может, долгие годы, дожидаясь, когда я первым начну разговор. Наверное, это было нелегко – видеть каждый день детей, дарить им свою душу и мечтать, что один из них когда-нибудь станет твоим. К женщинам это приходит раньше, чем к мужчинам, и проявляется сильней.

    Я крепче обнимаю свою фею.

    – Ты хитрая малышка… Признайся, кого-то уже присмотрела?

    Она кивает и смеется счастливым смехом. Цвета полярного сияния на этот раз нежны – розовое, голубое, золотистое.