— Вот вам и Париж! — крикнул Гиггз.

Лодка еще не коснулась берега, но оттуда уже тянуло крепким запахом рыболовных снастей, гниющего дерева и дегтя, которым смолят лодки. Мэри смотрела во все глаза. Чем ближе они подплывали к южному берегу Темзы, тем виднее становилось, как текущая на реке, в прибрежных сарайчиках и под лодочными навесами жизнь выплескивается в узкие улочки города. Лодка подплыла к причалу Парижской лестницы, и Гиггз, ни к кому не обращаясь, крикнул: «Эй-эй-эй!» Затем, набросив канат на железную тумбу, подтянул суденышко к маленькому деревянному настилу. Мэри с готовностью ступила на него. Пока Уильям выдавал лодочнику шестипенсовик, Мэри уже зашла в ближний переулок, где по булыжной мостовой струился грязный поток.

— Вон там была яма, в которой держали медведей, — сообщил подошедший Уильям. — Зрителям в «Глобусе» прекрасно был слышен их рев. Его называли «медвежьим песнопением».

— Здесь и теперь очень шумно.

— Прибрежные жители славятся горластостью. Она у них в крови.

— Мне кажется, в жилах у них не кровь, а речная вода.

— Вполне возможно.

Они направились к переулку Стар-Шу-элли; Уильям чувствовал, что настроение у Мэри приподнятое.

— Нет, не одна только вода, — сказала она. — Я слышу запах сушеного хмеля.

Юго-восточный ветер доносил с пивоварни «Анкор» пьянящий аромат.

— В южных предместьях Лондона, Мэри, чем только не пахнет. Недаром ведь с незапамятных времен сюда ходили и ездили за удовольствиями. А есть ли большее удовольствие, чем кружка пива?

— Боюсь, Чарльз охотно с вами согласился бы.

— Боитесь? Бояться тут нечего.

Мэри вдруг почувствовала, что Уильям с трудом сдерживает возбуждение.

— Я должен вам кое-что сказать, — не выдержал он.

— Что же?

— Только никому пока не говорите. — На миг он смолк в нерешительности. — Я откопал… отыскал новую пьесу. Ее считали потерянной навсегда, а она, однако ж, нашлась.

— Надеюсь, вы отдаете себе отчет, что вы такое сказали…

— Среди прочих документов я обнаружил пьесу Шекспира. Всю. Целиком.

Они пересекли Стар-Шу-элли; у дома с красными ставнями стояли, привалившись к дверным косякам, две женщины. Уильям даже бровью не повел, но Мэри обернулась и посмотрела на них с изумлением.

— Пьеса называется «Вортигерн», — продолжал он.

— Был вроде бы такой король…

— Да, в древности правил Британией. Но неужели вы не понимаете главного, Мэри? Это новая пьеса Шекспира. Первая за двести лет. Событие величайшего значения. Просто невероятное.

Мэри вдруг застыла на мостовой.

— Да я еще не в силах это осознать. Оценить по достоинству. Уж простите великодушно.

— Она ничем не уступает «Лиру» или «Макбету». — Уильям остановился рядом. — Так мне, во всяком случае, кажется. Пойдемте. А то на нас уже обращают внимание.

К ним, протягивая ладошки, направлялось несколько босоногих, одетых в лохмотья ребятишек.

Мэри с Уильямом повернули к Джордж-Террас — коротенькому ряду почти разваливающихся домов. Некоторые окна были забиты досками, весь переулок пропах нечистотами.

— Я хотел бы показать ее вам, вам — первой, Мэри. Прежде всех прочих. Даже отец о ней не знает.