Лейтенант продолжал сверлить злым взглядом собеседника.

— Может свернуть туда, — Остап аккуратно, чтобы не спровоцировать врага, указал рукой в сторону близкого леса. — Потеряем часа четыре, зато на пути никаких болот, так, мелкие речушки и ручьи, да и те, может, во льду ещё, — видя, что немец всё также молчит, он озвучил несколько доводов. — Но здесь путь точно безопаснее и быстрее. Да вы же сами не видели чужих следов, даже звериных попалось всего несколько. И это не из-за опасности. Просто жратвы тут для них нет.

— Хорошо, пока я тебе поверю. Но прикажу расстрелять сразу же, как мне ещё раз покажется, что ты нас обманываешь, — сквозь зубы процедил лейтенант. — Заруби у себя на носу, что у меня есть карта и я отлично умею ею пользоваться. И на ней отмечены границы непроходимых топей.

— Да, да, господин офицер. Но смею сказать, что карты не могут заменить проводника. А я тут ещё до власти большевиков в Витебск заживал с парнями нашими. И ни разу не плутал, не тонул и не встречал людей, — потом решил польстить собеседнику и перевести внимание на другую тему. Даже если не получиться, то пусть оккупант злиться на мужика за его слишком длинный язык, а не за сомневается в способностях как проводника. — А вы очень хорошо разговариваете на русском языке, господин офицер.

— Я был учителем в Минске. Преподавал немецкий, — после короткой паузы, словно нехотя ответил ему лейтенант. И Остапу показалось, что в этот миг в глазах его врага мелькнуло нечто похожее на грусть, ностальгию. Будто предложи сейчас немцу вернуться обратно на место педагога, вернуть ему всё, как было до войны, то он без раздумий согласится. Если так подумать, то кое в чём немца можно было понять. Учителя с тридцатых годов стали пользоваться всесоюзным почётом, став по уважению даже выше, чем рабоче-крестьянский класс. Во многих школах учителя были в своём роде мелкими царьками, управляя детьми и их родителями, узнавая и получая очень многое от них. А ведь в 1920-хх преподаватели оказались сброшены на самое дно общество. Мало того, выгнать учителя из школы могли сами дети и их родители. А как относились к педагогам последние можно легко представить. Плюс, улучшилось заметно финансирование школ и ВУЗов. Лучшая зарплата у учителя до сталинской реформы не превышала сорока пяти рублей, в то время как дворник получал порядка семидесяти. Мало того, родителям требовалось платить за обучение, но этих денег сами преподаватели не видели. В общем, даже Остап в своей деревне знал, как сильно изменилась в лучшую сторону жизнь советских учителей к сороковому году. А уж у столичного учителя перспективы и условия всяко лучше, чем у сельского. Все эти мысли за секунду пронеслись в голе, собственно, не такого уж и глупого мужика.

— О-о, так вы учительствовали. Достойная…

— Хватит, молчать, — оборвал его лейтенант и ткнул ему в грудь стволом пистолета. — Ступай вперёд.

Остап закивал, развернулся к нему спиной и торопливо вернулся в голову колонны. При этом всё время ждал выстрела в спину. К счастью, в его услугах оккупанты всё ещё нуждались.

После неприятного разговора прошло не больше десяти минут, когда в план Киновеца вмешалась посторонняя сила. Сам Остап уже смирился со своей смертью. Боялся он только того, что кто-то из немецкой роты выживет и сумеет вернуться к своим, чтобы рассказать о его поступке.

«Да не, никто не вернётся, ни в жизнь им отсюда не выйти. Да и они не выпустят никого», — думал мужчина. Для себя он отвёл полчаса жизни. Как раз этого срока будет достаточно, чтобы завести врагов в самую топь, где пол слоем снега и тонкого льда прячется бездонная бездна.