— Пошли под навес за стол, сейчас Маша что-нибудь быстренько приготовит перекусить.

— Есть пирожки с ягодами и рыбой, ещё чай в самоваре не остыл, — засуетилась девушка. — И немного жареной рыбы осталось, щука. Остальное надо готовить.

— Мне хватит, красавица, — улыбнулся он ей.

Серьёзный разговор начался после того, как гость унял первый голод пирожками и крепким ароматным горячим чаем. Правда, настоящим чаем его было назвать сложно, так как в нём не было ни листочка от чайного куста (кстати, на Земле культивировали точно такие же растения, как и в моём мире, только сортов здесь было мало или про другие простые люди не знали). Вместо них Прохор заваривал три местных растения, одно из них носило название иван-чай. Зато у нас хватало сахара и мёда с вареньем к напитку.

— Я работаю переводчиком у гаупмана Шторцентегера, начальника железнодорожной станции. Когда я в комендатуре демонстрировал свои таланты в немецком языке, он как раз мимо кабинета проходил и услышал мою речь. Оказывается, тот мотоциклист разговаривал на особом наречии, которое было так же родным языком гаупмана. Я даже не знал, что в их такой мелкой Германии в ходу два почти разных языка. Они там друг друга с трудом понимают, почти как у нас русский и украинец.

— Странным не показалось, что ты так хорошо знаешь немецкий? — спросил я.

— Гаупман спросил, ага, — подтвердил мою догадку Тишин. — Пришлось скормить ему сказочку, что в моём полку во время империалистической служил перебежчик от кайзера, с которым мы близко сошлись на теме любви к шахматам. Служили два года вместе, тогда-то он и научил меня отлично разговаривать на своём языке. Вроде бы поверил.

— Хорошо, если так. Какие-нибудь новости узнал, которые нам могут быть полезными?

После моих слов он тяжело вздохнул, помолчал и тяжело сказал:

— Киев немцы почти захватили, подошли к Питеру и начали его обстрел из пушек, обещают, что город падёт в течение недели. До Москвы им осталось двести вёрст с гаком. Одних наших пленных захватили больше миллиона и ещё столько же уничтожили в боях.

— Брешешь?! — не выдержал Прохор и аж подскочил со своего пенька. — Врут они всё, где это видано, чтобы к самому Питеру немчуру допустили.

— Брешут собаки, а я рассказываю то, что сам услышал. Может, и привирают в чём-то, но… — хмуро посмотрел на него гость. — Я читал немецкие газеты, слушал самих немцев. И эти гады вели себя… как бы сказать-то… честно — во! Сами себе точно не врали, не для окружения рассказывали друг другу, что скоро война закончится, что взяли много крупных городов и бомбят Питер…

— Ленинград, — тихо поправила его Маша.

— Ленинград, Питер — без разницы, — опять вздохнул Тишин и вдруг посмотрел на меня. — Киррлис, а ты можешь что-то сделать?

— Что? — спросил я. — Я только начал подготовку. Мне нужно время, чтобы набрать достаточно сил. Если сейчас ввяжусь в крупную заварушку, то погибну или потеряю всё. И тогда придётся начинать сначала. Думаешь, мне самому легко слушать про поражение твоей страны, с которой я решил завязать союзнические отношения? Немцы меня за всех своих убитых казнят не разбираясь, если я попаду к ним в руки.

— Пока Москва держится, то и война продлится. А там зима придёт, морозы ударят, а европейцы к нашим холодам сильно не привычные, — вроде как решил то ли нас, то ли самого себя успокоить Тишин. — Уже начало осени, а тёплых вещей ни у кого из них нет, два состава с нашей станции отправили с боеприпасами, продуктами и обмундированием, но опять же с летним. Под Москвой уже скоро заморозки начнутся ночами, днём распутица пойдёт.