Мы с мордоворотами выходим из машины, идем к центральному входу: заходим в здание и поднимаемся на лифте, останавливаясь на семнадцатом этаже.

Я дожидаюсь, когда мои «провожатые» выйдут первыми, затем спокойно следую за ними прямо до кабинета господина Кана. Хотя кабинетом это трудно было назвать… площадь данного помещения была равна, минимум, ста двадцати квадратным метрам.

Большой такой кабинетик. Я бы сказала — «кабинетище».

О моем визите сообщают, после чего я подхожу к столу господина Кана и низко кланяюсь. Это корейская традиция, так что никакого давления на чувство собственного достоинства я не ощущаю. В России, конечно, так не принято, но господин Кан был родом из южной Кореи и, как я уже упоминала, требовал уважения к себе, к своей родине и к традициям, принятым на его родине.

Я выпрямляюсь и устремляю на него взгляд. Господин Кан сухо улыбается и поднимает руку, предлагая мне сесть на диван.

Этот мужчина лет пятидесяти пяти имел невероятно властную ауру. Моя бы воля — я бы не показывалась ему на глаза до конца жизни: я слишком хорошо чувствовала, насколько опасным был этот человек.

И какие дела могли объединять его с моим отцом?!

— Ты, наверное, спрашиваешь себя, зачем я пригласил тебя? — слегка нараспев произносит господин Кан, сразу же переходя к делу.

Киваю. Чем меньше я с ним говорю, тем лучше. Не хочу, чтобы мы имели что-то общее — даже такую мелочь, как приятный разговор.

— Чай, кофе? — словно вспомнив о своем гостеприимстве, предлагает мужчина.

— Кофе, пожалуйста, — соглашаюсь я.

Хозяину никогда нельзя отказывать. Это тоже корейская традиция.

— Даша, принеси, — господин Кан отдает указание одним пальцем, и молоденькая секретарша (или помощница?) тут же исчезает за дверью, — Как твои дела, Стася? Все ли в порядке на работе?

— Все хорошо, благодарю, — как можно ровнее отвечаю.

— Уверена, что тебе не нужна помощь? — с легкой провокацией уточняет мужчина.

— Еще раз благодарю, не нужна, — склоняю голову в легком поклоне.

Папа не оставлял никаких наказов по этому поводу. Но я чувствовала, что мне не нужно брать денег этого человека.

— Гордячка, — усмехается господин Кан, — твой отец будет очень недоволен.

Не уверена. Мой отец вообще запретил мне навещать его в тюрьме. И это не просто странно, это слишком странно.

— Ты могла бы работать у меня, — произносит мужчина самые опасные в мире слова.

— Спасибо за предложение, но мне нравится моя работа, — отвечаю спокойно, но даже не стараюсь выдавить из себя улыбку.

Напряжение — это единственное слово, способное в данный момент охарактеризовать мое состояние.

— Тебе нравится делать кофе и стоять за кассой? — поднимает брови господин Кан.

Ничего не отвечаю; я в курсе, насколько убого все это выглядит со стороны. Но мне ничего чужого не надо. И дареного — тоже. Я сама в силах справиться с ситуацией.

— К тому же ты слишком красивая для того, чтобы заниматься такой неблагодарной работой, — продолжает настаивать мужчина, а я уже не знаю, какое такое слово благодарности придумать, чтобы отбить у него желание предлагать мне «новую и счастливую жизнь».