Талос нервно сглотнул, осознав, что голос принадлежит ему. Все присутствующие в зале смотрели теперь на него, включая примарха.

— Никакого, — повторил Ночной Призрак, закрыв глаза цвета оникса. — Абсолютно никакого. Правота бесполезна, если только ты знаешь, что прав.

Он уже рассказал им. Рассказал о своем намерении. И все же это холодное и прямое признание подорвало их решимость смириться со смертью примарха. Все вопросы, которые они старательно подавляли, всплыли вновь, и сомнение вырвалось из-под брони угрюмой покорности.

У них появился шанс высказаться. Возразить. Бросить вызов судьбе. Из толпы раздались протестующие голоса.

— Это предрешено, — тихо проговорил Ночной Призрак.

Шепота примарха всегда было достаточно, чтобы заставить его сынов замолчать.

— Я знаю, что вы не готовы смириться, мои Повелители Ночи. Но все решено. И даже более того: даже если бы с судьбой можно было бороться, моя смерть оправданна.

Талос смотрел на повелителя Восьмого легиона, сузив черные, как и у примарха, глаза.

— Ловец Душ, — неожиданно сказал Ночной Призрак, указав в его сторону рукой, похожей на когтистую мраморную клешню, — я вижу, что ты понимаешь меня.

— Нет, мой господин.

Талос ощутил косые взгляды нескольких капитанов и избранных. Взгляды, наполненные уже знакомой враждебностью — пророка ненавидели за то, что именно его примарх нарек таким почетным именем.

— Говори, Ловец Душ. Другие тоже поняли, но твои мысли я могу слышать. Ты сформулировал ответ лучше, чем остальные. Даже лучше, чем наш славный и красноречивый Малкарион.

Малкарион кивнул в знак уважения к Талосу, и это заставило пророка заговорить.

— Речь идет не только о легионе.

— Продолжай.

Снова приглашающий жест мраморных когтей.

— Это урок сына отцу. Так же, как вы внушаете нам принципы, на которых основан крестовый поход Восьмого легиона, вы хотите показать и собственному отцу, что готовы принять смерть за свои убеждения. Ваша жертва навсегда оставит след в его сердце. Вы считаете, что мученическая кончина станет более убедительным примером, чем вся ваша жизнь.

— Потому что?..

Ночной Призрак улыбнулся снова — зубастая усмешка, не имеющая ничего общего с весельем.

Талос набрал в грудь воздуха, чтобы произнести слова, эхом отдававшиеся в его снах. Слова, которые его генетический отец скажет, прежде чем падет под клинком ассасина.

— Потому что смерть — ничто по сравнению с оправданием всей жизни.

— Шестьдесят секунд до входа в шлюз, — негромко отрапортовал Септимус.

Но ничто не могло отвлечь Талоса от его размышлений. Глубже. Глубже. Прочь от вида и запаха поврежденной силовой брони и окровавленной кожи, от покрытой выбоинами и трещинами обшивки транспорта и «Ока бури», закрепленного в когтях-зажимах под ним. Прочь от двух поредевших отделений, от угрюмых Астартес, их запятнанных душ и горькой победы. Глубже.

— Нострамо был пропитан скверной, — сказал примарх.

Этой беседе между отцом и сыном суждено было стать последней. Конрад Курц крутил шлем Талоса в руках. Бледные пальцы скользили по очертаниям нострамской руны на лбу.

— Ловец Душ, — шепотом повторил он. — Совсем скоро, в грядущие ночи, ты заслужишь то имя, которым я тебя нарек.

Талос не знал, что ответить, и не сказал ничего. Черный тронный зал Ночного Призрака вокруг них оставался безмолвным, не считая отраженного от стен гудения силовой брони.

— Наш родной мир, — продолжил примарх, — был не просто осквернен.