|
Джон двинулся за ней. Они сели, и Вики вырулила к дому.
Сначала оба молчали. Потом она взорвалась:
— Брэд под каблуком у отца и ничего с этим не может сделать. Так он воспитан — в преклонении перед ним, так же как преклоняется перед мужем его мать. Отвратительно быть женой папенькиного сыночка. На тебе жената лишь одна половина мужа, другая — другая принадлежат папочке.
Она оторвалась от руля и взглянула на Джона. Конечно, она нарочно говорит все это, чтобы скрыть главную причину отступничества Брэда — он ведь защищал Джона не из веры в него, а чтобы поддержать жену.
— Если бы мы могли уехать! Ведь нам принадлежит половина всей этой проклятущей бумажной компании. Мы могли бы продать свою часть, бросить все это и прилично, разумно жить своей жизнью. Но Брэд никогда на это не согласится. Не можем же мы возложить это бремя на мою мать, — говорит он. Но он вовсе не считает, что его отец — бремя. Он помешан на нем и на своем грандиозном наследственном деле. Он… — Она прервала себя. — Простите, Джон, не самый подходящий момент изливать свои горести. Но вы были удивительны, по-настоящему удивительны!
— Нет. Я не смог сдержать их.
— Трусы! И этот Стив Риттер! Он хуже их всех. Он виновник этой истории — он шнырял повсюду, намекая, подстрекая, подстегивая. Почему? Почему он так против вас?
«Я не хотела, но это сильнее меня… Это как болезнь…»
— Не знаю. Думаю, они все против меня, так как не привыкли к таким, как я. Что-то во мне кажется им подозрительным. И потом Линда…
И вдруг понял, что даже с Вики Кэри не может говорить о Линде. И они ехали молча, пока не достигли дома.
Он предложил ей вернуться и все-таки проголосовать, но она заупрямилась, все еще продолжая сражение со свекром и запуганным мужем. Ему не следует возвращаться домой одному, заявила она. И настояла на том, чтобы зайти к нему и выпить по стаканчику. И только когда они сидели в гостиной, Джон начал понимать, как много значит, что после всех ужасов этого дня нашелся кто-то, кто может просто посидеть с ним, принимай его таким, каков он есть. Оставалась она недолго.
— Мне еще достанется с бедным Брэдом. Когда папа ведет себя так, это его просто убивает. Он чувствует себя сокрушенным, загнанным в ловушку, опустошенным. Я его не виню.
Она протянула Джону руку, и ее некрасивое лицо осветила застенчивая, смущенная улыбка.
— Можно мне сказать вам кое-что, Джон?.. Это звучит глупо, даже обидно. Но до этого вечера, при том, что папа и Морленды и все кругом твердят все это… Я не была уверена. Я была как Брэд. Какая-то часть моей души допускала: а может, они правы? Может, он все-таки… — Она оборвала себя и забрала руку. — Но теперь все по-другому. Теперь я вам верю.
Она подошла к двери. И обернулась:
— И насчет Линды тоже. Я верю, что она такая, как вы рассказывали. Представляю, какая кошмарная жизнь была у вас. И я восхищаюсь вами. У вас больше мужества, чем у меня. И если что-нибудь случится, я хочу сказать, что бы еще ни случилось, я с вами. И если я вам понадоблюсь… Спокойной ночи, Джон.
— Спокойной ночи, Вики.
Он смотрел ей вслед, пока она торопливо пересекала лужайку. И когда она уехала, оборвав этим последнюю связь с миром, ощущение кошмара снова начало сгущаться.
Он был один в доме, и огромная невидимая сеть полностью опутала, окружила его.
Он погасил свет и поднялся в спальню. С тех пор, как Линда исчезла, он не заходил сюда. Стоял и смотрел на знакомую кровать с мятым белым покрывалом. И тут мысль о Линде пробилась сквозь его неотступные думы о том переплете, в который он угодил. Она — та женщина, на которой о я был женат шесть лет, женщина, которую он любил. И вот она куда-то исчезла…
Снова ему явилось страшное видение — как она, обезумев, кромсает ножом картины в гостиной, топчет пластинки, бежит в мастерскую за машинкой, взбегает наверх, чтобы упаковать чемодан… А что потом? Бросает чемодан на свалке? Сделала она это? Сжигает на лугу его джинсы? Могла ли она сделать и это?
Вот чего ему никак не понять: могла Линда сделать все это? Или все было совсем иначе — это сделал какой-то таинственный немыслимый враг, причем не только его враг, но и Линды. |