— Боюсь, они придерживаются обратного мнения. Боюсь, «чурки» здесь мы. «Чурки», закованные в чурки.

К пленникам подошел еще один вьетнамец. Низенький и кривоногий. В свободно болтающемся балахоне. Поклонился. Осмотрел раны, поскреб их деревянной, в форме лопаточки, палочкой, взбрызнул какой-то жидкостью, густо смазал невозможно вонючей мазью, накрыл какими-то напоминающими лопухи листами. Поклонился. И ушел.

— Вежливый, гад!

Конвой принес и раздал лепешки и чашечки с рисом.

— Сволочи, — оценил их усилия Кудряшов.

— Почему сволочи они? — удивились американцы.

— После поймете.

— Почему сволочи?

— Потому что нам до того, чтобы отмучиться, всего шажок оставался. Маленький. Мы бы завтра к утру уже далеко были… А они нас реанимировали. Мерзавцы!

— Интересно, зачем?

— А они скажут. Не расстраивайся… Очередной вьетнамец очень долго и очень внимательно осматривал руки узников. И даже замерял их палочкой. А потом с помощью долота и длинного ножа расширил и углубил отверстия в колодках. И даже зачистил их напильником.

— А просто руки связать они не могут?

— У них свои традиции. Или с веревками напряженка.

— Я бы знал — со своими приехал… После обеда пленников снова подвели к колодкам, снова заставили сесть, засунули руки в отверстия и закрыли обе половины. Теперь рукам было чуть свободней, но еще больней. Потому что соприкасаться с деревом приходилось разбитой кожей. А вернувшееся в жизнь сознание воспринимало боль как новую. К которой еще не привыкло.

— Вот это я и имел в виду. Когда говорил, что лучше было бы сдохнуть…

До вечера пленников никто не тревожил. Вечером еще раз накормили. И еще раз смазали раны на руках и ногах. И даже сводили в туалет. Что вообще, после оправки куда придется, показалось роскошью.

— Чего они хотят?

— Женить нас. На местных аборигенках. Чтобы их племя в росте прибавило.

— Тогда я готов. Женитьба лучше колодок, — согласился Пивоваров.

— Ты же раньше говорил — лучше умереть.

— Умереть, конечно, лучше. Но они, паразиты, все равно умереть не дадут…

Вечером конвойный привычным жестом ткнул в крайнюю пару пленников.

— Ты! И ты!

И развязал колодки.

— Встать!

Освоившие язык чужих команд пленные встали.

— Пошли!

Пошли, трудно переставляя раненые ноги. Даже если на расстрел. Лучше расстрел, чем обратно в деревяшки.

Вернулись пленники не скоро. Но вернулись Какие-то пришибленные и не похожие сами на себя.

— Ну что? Били?

— В том-то и дело, что нет.

— А что делали?

— Вопросы задавали. По-английски. Ну вроде как допрашивали. А он, — кивок в сторону американца, — переводил.

— Что спрашивали?

— Все, что обычно. Кто, откуда, что здесь делали. Просили на карте показать, откуда и куда шли.

— Ну и что ты сказал?

— Ничего. Изображал глухонемого идиота. А говорил этот, переводчик.

— Что?

— Откуда я знаю. Он же по-английски говорил.

— Ты что говорил? — спросил Кудряшов у американца.

— Я совсем мало чего говорил. Я говорил, что он очень нехорошо говорит английский и я ничего не понимаю. И еще я требовал посла и адвокат!

— Ну ты даешь, янки! Ну ты наглец!

— Наглец это хорошо или плохо?

— Это когда как.