|
Они и вправду не потеряли ее следа. Они – это все они, и Смайли, и вампиры. «Так я нашла Дениса Андерсона. То есть я нашла это место, а потом…» Потом она сидела посреди разгорающегося пожара, наблюдая, как лионейский спецназ методично уничтожает горгон, и плохо помня, с чего все это началось и чем все это должно кончиться. И Дениса Андерсона на самом деле нашла не она, он нашелся сам, выкатился в яростном клубке сцепившихся тел. Она даже не сразу узнала его, а когда узнала, то не вскрикнула, не вздрогнула, не заплакала. Она просто подумала: «Ну вот и Денис». И еще она подумала: «Он изменился». Она тоже изменилась и знала это. просто не могла сформулировать суть случившихся изменений, да и надо ли было? Так она нашла Дениса Андерсона и теперь пыталась понять, что же ей с ним делать. Принять, простить, забыть? Настя размышляла над этим вопросом слишком долго, и вампир по имени Марат все решил за нее. Он исполнил свой давно лелеемый удар мести, отправив Дениса Андерсона в реанимацию, а самого себя – в лионейскую тюрьму. Настины чувства были освежены самым радикальным образом – кровопусканием, и теперь она уже никак не могла выбросить Дениса из своей жизни. Так получилось, что между ними сплелась труднообъяснимая и трудноразрываемая связь, на треть состоящая из недостоверных воспоминаний, на треть – из надежд, что воспоминания все же правдивы, и на последнюю треть – из пропитавшей все это боли, ее и его, общей и раздельной. В больнице, когда Денис стал поправляться, они практически не разговаривали, потому что не было смысла повторять то единственное, что они могли сказать друг другу: – Я знаю, что тебе было плохо. Мне тоже было плохо. Может быть, теперь все станет лучше? Что подразумевало: может быть, ты – это действительно тот человек, которого помню я. Может быть, я – тот человек, которого помнишь ты. Прошлым летом – неужели это были мы? – Настя! Она вздрагивает и поспешно слезает с подоконника, как будто школьница, услыхавшая голос грозного директора. Вряд ли король Утер стал бы ее отчитывать за сидение на подоконнике больничного коридора, но все-таки правила приличия… Король Утер, прихрамывая, идет в ее сторону, в паре шагов позади держится секретарь, готовый немедленно зафиксировать исторические события, если таковые последуют. Утер здоровается, то есть на секунду прижимает Настино лицо к своей груди, а потом просит секретаря отойти еще шагов на десять. – Конфиденциальный разговор, – поясняет он и хитро подмигивает Насте. Она сдержанно кивает в ответ; ее несколько смущает этот новый, оптимистичный Утер, с подмигиваниями и улыбками. Прежний Утер, носивший в себе предчувствие беды, словно пристегнутую к ноге гирю, был ей ближе, наверное, потому, что ощущение скрытой тревоги и неуверенности совпадало с ее собственным настроением. Не то что эти нынешние показные радости. – Он поправляется, – говорит Утер и берет Настю под руку. Ему доставляет удовольствие повторять это несколько раз в день. Тем более что это правда. – Ему еще нужно время, но он поправляется. Теперь все будет хорошо, – говорит Утер. Настя снова кивает. – Ему еще нужно время, – повторяет Утер, и Настя настороженно косится в его сторону: короля заклинило на радостях? – Но кое-что он хочет сделать прямо сейчас. – Что он хочет сделать? – Настя, – Утер кладет ей руки на плечи и одаривает таким пристальным взглядом, что Насте становится не по себе. |
