При этом Сирилу пришлось нести Лизу. Стремительная череда этих загадочных событий закончилась для нее тем, что ее сознание отказалось выдерживать перегрузки: она погрузилась в глубокий обморок.

— Это весьма кстати, — заключил старый мистик при виде Лизина обморока. — Давайте прямо так и отвезем ее в Мастерскую.

Сирил завернул Лизу в ее шубу, и они вдвоем понесли ее к автомобилю Иффа, стоявшему на бульваре Араго.

Лиза очнулась, когда автомобиль, по мосту миновав Сену, взбирался па Монмартру к тому моменту, когда они подъехали к особняку, выстроенному в стиле «модерн», она уже полностью пришла в себя. Особняк стоял на самом кругом склоне монмартрского холма. Дверь была открыта, и их с поклоном встретил самый обыкновенный дворецкий. Саймон Ифф слегка поклонился в ответ и двинулся дальше, по направлению ко второй двери, также предупредительно открытой. Лиза увидела небольшой холл. Человек, открывший перед ними вторую дверь, был одет в плотную, доходившую до колен черную мантию без рукавов. На поясе висела тяжелая шпага с крестообразной рукоятью. Человек поднял три пальца. Саймон Ифф снова кивнул и повел своих гостей дальше, в дверь налево. И здесь страж жестом приветствовал гостей. Этим стражем был лорд Энтони Боулинг, старый друг Иффа — плотный, сильный человек лет пятидесяти, со взглядом проницательным и острым. Форма носа сразу выдавала аристократа, рот свидетельствовал о чувственности и силе.

Сирил Грей прозывал его «русалочьим водяным» и утверждал, что замысел «Кентавра» родился у Родена именно в тот день, когда его познакомили с лордом Боулингом. Сам лорд был младшим братом герцога Флинтского, и его предки были почти все без исключения норманны, однако он производил впечатление римского патриция. Да, он был высокомерен, но в то же время и великодушен; ум его был развит, пожалуй, до максимально возможных пределов, которых только способен достичь смертный; его брови выдавали в нем прирожденного командира. В глазах же светилась сила души, не устающей искать знаний, постоянно требующей пищи столь неординарному мозгу. Нетрудно было догадаться, что этот человек был готов к любому, самому решительному шагу, потому что не мог бы допустить, чтобы чьи-то предрассудки вдруг стали на его пути. И наверное он играл бы на скрипке во время пожара Рима, если бы скрипка в то время была его увлечением.

Этот человек был опорой и надежей Общества психических исследований. Возможно, он был там вообще единственным человеком, разбиравшимся в предмете; во всяком случае, он заметно выделялся среди прочих. Его отличала удивительная способность замечать и точно определять любую погрешность эксперимента. Как опытный скалолаз поднимается по рассыпающемуся меловому склону, распределяя свой вес между шаткими обломками точно в той мере, в какой они могут его выдержать, так и лорд Энтони умел безошибочно выделить ценное даже в самом бездарном эксперименте. Он знал меру обмана. Так, он мог десять раз за время одного сеанса уличить медиума в мошенничестве и тем не менее признать остальную часть эксперимента удавшейся. «Сколько бы медиум ни жульничал, этим не объяснишь Мессинское землетрясение»-, — говорил он.

Если у кого-то и возникали возражения по поводу выносимых лордом суждений (отважиться на что, впрочем, мог разве что сумасшедший), то только из-за его манеры втираться к медиумам в доверие, что он и проделывал каждый Божий раз. Внимательно следя за переживаниями медиума на каждой стадии эксперимента, он давал понять, что полностью сочувствует ему; однако стоило ему выйти за дверь, как он превращался в трезвого аналитика и буквально по косточкам разбирал малейшие детали. Люди же, присутствовавшие только на первом отделении, то есть на самом эксперименте, были уверены, что лорд сопереживал медиуму настолько, что ничего не видел и не слышал.

Вторым гостем Саймона Иффа или, лучше сказать, Ордена, к которому он принадлежал, был человек росту довольно высокого, но согбенный болезнью.