– Бьемся насмерть! – проговорил он.

Синс‑амин покачала головой.

– До первой крови, – сказала она.

– Кха! – ответил Теп‑фюл‑ин. – Понятно.

Да какая разница? Первая кровь и будет последней. Она прольется, когда он проткнет чужеземца копьем. Насквозь.

– Бой начнется, когда взойдет луна, – объявила Синс‑амин.

Она переводила глаза с Киерана на своего Военачальника. Ясно было, что она рассержена. Все шло не так, как надо. Она повернулась к Ха‑кан‑те.

– Я о таком и не помышляла, сестра‑барабанщица… – начала она, но Ха‑кан‑та прервала ее.

– Ты мне больше не сестра! Хорошо же ты платишь за оказанное тебе когда‑то добро! Я тебе не враг. Киеран тоже. Но мой народ и твой больше не родня. Какой бы выбор ни сделала сегодня Мать‑Медведица, знай – я созову рате‑вен‑а на совет и объявлю о том, что ты согласилась устроить поединок. Наш народ отплатит вам таким презрением, что квин‑он‑а этого не переживут. Клянусь черным оком Первого Медведя – я желаю вам всем только зла – сейчас и навечно!

Синс‑амин склонила голову под градом жестоких слов. Что ж, она сама виновата – все случилось из‑за ее слишком хитроумных замыслов. На нее рассердились по заслугам, но разве, строя свои хитрые планы, она не хотела сделать лучше для всех? Ай‑е! Поздно! Слишком поздно – теперь ничего не исправишь! Остается только одна надежда – ученица Талиесина, – а ведь ей еще надо отрастить рожки!

Синс‑амин подняла глаза на Ха‑кан‑ту, пытаясь без слов внушить ей, чтобы она поняла, что и зачем Синс‑амин делала. Но Ха‑кан‑та не открыла душу ей навстречу, она оставалась холодной, гнев лишил ее способности воспринимать чужие мысли.

– Тогда прощайте до восхода луны, – тихо произнесла Синс‑амин. И, повернувшись, повела обоих своих спутников в стойбище.

Когда они ушли, Ха‑кан‑та тяжело опустилась на землю. Глаза у нее сверкали. Киеран встал на колени рядом с ней. Оба волка заняли оборонительную позицию, обратив морды к лесу, за которым лежало стойбище.

– Он тебя убьет! – сказала Ха‑кан‑та.

Теперь, когда он принял вызов, она не просила Киерана отказаться от боя. Она понимала, что это было бы трусостью, которая хуже поражения. И дело даже не в том, что подумают об этом другие, главное, как после этого будет относиться к себе сам Киеран. На нее грозило обрушиться горе. Так быстро лишиться того бесценного, что было между ними!

Киеран выглядел чужим. Странное спокойствие вытеснило страх из его души.

– Не убьет! – сказал он. – Поединок только до первой крови.

Однако оба понимали, что для Теп‑фюл‑ина первая кровь – это копье, глубоко всаженное в грудь противника.

– Мне доводилось драться дубинками, – продолжал Киеран. – Это, наверное, мало чем отличается от поединка на копьях. Правда, дубинками‑то я дрался не всерьез – мы просто забавлялись. Сейчас для меня главное будет – продержаться, пока не потечет первая кровь. Тогда поединку конец.

– Как я хотела бы, чтобы мы сюда не возвращались, – вздохнула Ха‑кан‑та.

– Об этом жалеть поздно.

«Поздно жалеть обо многом, – подумала Ха‑кан‑та. Она притянула Киерана к себе. – О, драгоценный вечер, – молила она, – не кончайся никогда!»

Вернувшись в стойбище и оставшись наедине с Теп‑фюл‑ином, Синс‑амин дала волю гневу:

– Ты глупец! Еще хуже – величайший из всех глупцов на свете! Ты позор нашего стойбища! И запомни – больше ты не Военачальник!

– Почтенная мать…

– Я читаю в твоих мыслях, Красное Копье! Ты собрался убить его.