Ляля, сидя на полу, возилась с кроликами. Кролики расположились в кухне, как дома, три серых и черный – они‑то отбрасывали тени, шевелящиеся темные овалы неправильной формы с торчащими бантиками ушей. Ляля пыталась заинтересовать их капустными листьями. Кроличье общество доставляло ей огромное удовольствие – как будто сигнал, символ того, что с убийствами покончено. Теперь все будет иначе – без кровавых приключений и ужасных гостей, почти как у живых.

Женя с Генкой не заблуждались на этот счет. Просто хотелось сделать Ляле приятное. От звонка в дверь вздрогнули все трое.

– Барыня Нина Петровна, – предположил Генка.

– Дед Саша‑алкаш, – поправил Женя. – Из гостей да в гости.

Ляля отпустила кролика, рассмеялась. Она приняла эти предположения за чистую монету; занятая живыми зверьками, не учуяла мертвого.

Женя пошел отпирать дверь. Генка и Ляля высунулись из кухни, как дети – с любопытными минами, готовые исчезнуть в любой момент.

За дверью стояли Кэт и Марат. Марат соорудил снисходительно‑надменный вид, черная кожанка и то ли кепка, то ли фуражка придавали его внешности такую же гармонию и колорит, как бриллианты и лунные шелка – мертвой Рите Дракула. Кэт куталась в роскошное песцовое манто; она благоухала смертями, ее лицо, ее глаза светились, мерцали чужими смертями изнутри – она была восхитительно хороша, как любой сытый вампир, и так же оглушительно страшна.

– Женечка, – промурлыкала Кэт с такими же снисходительно‑надменными нотками, – я – сумку забрать. Ладушки?

– Забирай, – Женя отступил от двери. – Никто ее не трогал, стоит там, куда ты поставила.

Вошли оба. От Марата довольно ощутимо пахло не ладаном, а погребом, мерзлой землей и падалью. Кэт опять надушилась своими тяжелыми медовыми духами, но сквозь их сладкий хмельной запах пробивался все тот же вкрадчивый душок, вызвавший у Жени мгновенный приступ тошноты.

Кэт взяла сумку и принялась рыться в ней. Марат рассматривал Женю и Генку, прикрывшего дверь в кухню, как двоих опасных преступников, которые прячут третьего. Его темные глаза казались глубокими, пустыми и холодными, как пистолетные стволы.

– Ага… Интеллигенция, значит. Тощая прослой ка… гнилье либеральное… так‑так, – констатировал Марат беззлобно, но неодобрительно. – Или богема?

– Богема, – сказал Женя. – Я тебя как бы к себе не приглашал, призрак коммунизма. Помоги даме собрать вещи – и идите с богом. Не смею задерживать.

– Н‑да… – протянул Марат задумчиво. – Правильно сделала, что ушла, товарищ. Сознательно. Разлагающая обстановочка. Чуждая, можно сказать.

– Катюша, – вкрадчиво спросил Генка, – шубку, то сперли? Или как?

– А вот это не твое дело, Генчик, – огрызнулась Кэт с улыбкой, высоко обнажившей клыки. – Я полное право имею. Я, солнышко, может, всю жизнь мерзла да чужие обноски таскала, так что теперь, у всяких сволочей богатых…

– Ну, товарищ Ежов! Ну, товарищ Берия! Ну педагог! – восхитился Генка, тоже оскаливаясь. – Молодец! Быстренько ее перековал в сознательную гражданку! Хвалю!

– Ген, как бы…

– Да что там! Восторг!

– А ты, я смотрю, разговорчивый, друг ситный, – сказал Марат, делая к Генке шаг. – Видали мы таких в девятнадцатом, в Добровольческой, в золотых эполетах…

Генка так рванулся к нему навстречу, что Жене пришлось схватить его за плечи и удержать.