И совсем нормальным голосом спросил:

— Это что за балаган такой?

Семенов как всегда чуточку растерялся от такого напора и только и сумел, что укоризненно посмотрел на балабола. Тот ответил неулыбчивым взглядом и чуток кивнул в сторону, где под навесиком из еловых лап лежал пластом раненый взводный. Раненый даже не пошевелился, то ли опять сознания лишился, то ли, наконец, задремал после тяжко прошедшей холодной и сырой ночи. Дескать, не для тебя, Семенов, венчальный звон, это я взводному показываю, что у нас дух бодр, разум светел и перспективы ясны. А по выражению физиономии сослуживца Семенов с огорчением понял, что взводный совсем плох. И это сильно огорчило, потому как без командира будет плохо, командир-то всегда знал что и как делать. Как батя в семье. И без бати им будет паршиво.

— Такой вот балаган — сухо ответил Семенов и спросил у балабола:

— Молоко пить будешь?

— А то ж! — без обычных своих подковырок сразу согласился Петров. Потом вопросительно глянул, намекнув — не лучше ли командиру первую чарку, то есть каску.

Семенов помотал головой. Раненому лучше тепленького, как ребята каску опорожнят, так он свеженького надоит, полезнее оно. Не чинясь, Петров приложился к краю каски и зачмокал. Хорошо приложился, от души. Потом передал ополовиненную посудину сидящему под елкой третьему бойцу. Тот кивнул, в несколько длинных глотков добил остаток. Семенов, хмуро посмотрев на переминавшегося с ноги на ногу Лёху молча подставил пустую каску аккурат под разбухшее вымя и ловко стал выдаивать из крупных розовых сосков цвиркавшее струйками молоко. Сноровисто это у него получалось, привычно. Потому и подумать удалось — сначала он командира молочком попоит, потом совета спросит — что дальше-то делать. Заодно и с клоуном можно будет решить, что да как. От принятого решения стало легче на сердце. Семенов не любил неопределенности.

Взводный не спал, лежал тихо, с открытыми глазами. С тоской убедился Семенов, что совсем Уланов сдал, совсем все плохо.

— Вот, товарищ лейтенант, молочка раздобыл, попейте! — совсем не по-уставному и немного от этого робея, сказал Семенов, аккуратно присаживаясь на коленки рядом с раненым. Петров пристроился с другой стороны — лейтенант уже сам голову поднять не мог, уже вчера не мог.

— Что там? — очень тихо спросил умирающий.

— Все то же, товарищ лейтенант, немцы по дороге шпарят, в деревне кур и поросят жарят, а я вот коровой разжился, теперь с голоду не помрем. И вот еще клоуна подобрал — вспомнил о чудике рядовой.

Менеджер Лёха.

Поганая чертовщина продолжилась и дальше, становясь не менее от этого не менее поганой. Чувствуя себя почти коровой, Лёха, так же как и шедшая за ним пятнистая животина, покорно шел по лесу, пока не уперлась вся компания в злобноглазого чувака — одетого точно так же, как и дикий реконструктор за спиной и с такой же пушкой в руках. Только у этого морда была еще противнее, потому что видно было, что чувак откровенно злой и недобрый — Лёха отлично умел угадывать характер людей по выражению физиономии.

— Скорпион по знаку, скорее всего — мелькнуло в голове.

Чувак вдруг понес какую-то невиданную пургу, причем Лёха сначала даже не врубился — что за фигню плетет этот оглоед. Но этот словесный понос явно предназначался не для Лёхи, его этот чувак как бы игнорировал, а вот шедший сзади реконструктор как-то застеснялся. Оробел, что ли? Лёха совсем запутался, особенно когда увидел, что на небольшой полянке сделан навес из веток и еловых лап, под ним на такой же подстилке пластом лежит тщедушный человечек со странным цветом лица и рука у него, торчавшая из рукава — тоже какая-то восковая, не живая. Вместо спального мешка лежащий был укрыт серым пальто.