Изменить размер шрифта - +
А танкист, верно, пытался отстреливаться в смотровые щели, да не заладилось. Выпихнуть покойника в одиночку было совершенно невозможно, и Семенов вылез из бесполезной бронированной громадины. Сверху было видно, что Лёха возится в воронке, неумело тыкая лопатой, а Жанаев уже тащит от горелых грузовиков обугленное тело, не похожее на человеческое — всяко меньше нормального мужского, почти детское по виду. Почему-то Семенова покоробило, что азиат волочет труп, захлестнув его каким-то проводом за шею. Конвоир с любопытством наблюдал за этим, сидя в сторонке, на свежем воздухе.

— Ты б его за ногу что ли тянул — проворчал негромко Семенов, подойдя к Жанаеву.

Тот хмуро глянул на него и буркнул:

— Я хотел. Нога отломилась.

Точно, у сгоревшего не было второй голени. Семенов тяжело и глубоко вздохнул, благо тут не так смердило, как внутри танка и помог тащить тело.

— У них в танке пусто. Пулеметы есть, а патронов ни единого. Лёха, у тебя по карманам ничего не осталось? Ты же припрятал вроде пяток патронов-то? — тихо спросил боец, когда они подтащили труп к воронке.

— Не, все выгребли — растерянно ответил потомок, дико глядя на обгоревшее лицо погибшего шофера, в котором и человеческого ничего не было и не было спокойной аскетичности черепа. Жутко выглядело это лицо с блестящими, оскаленными вроде как в сардонической ухмылке ровными молодыми зубами и обугленными черными ошметьями обгоревшей кожи и мышц, без губ и без глаз.

— Там в танке еще хуже — успокоил напуганного менеджера Семенов. Глянул на остовы грузовиков и подумал, что не нравится ему эта работа.

Вытаскивать тело мехвода пришлось всем втроем, намотав найденный Жанаевым провод на жердь и, как не тошно было, прихватив петлей погибшего за шею. Под мышки не вышло, хотя и попытался Семенов по-человечески отнестись к мертвому товарищу. Растопыривался труп, когда его тянули, застревал руками в люке. А за шею — вытянули. Лёху тут же стошнило, что и немудрено, вид был отвратительный — развороченное лицо с открытыми и уже обсохшими бельмастыми глазами, изодранное тело, капающая из ран мерзкая жижа, пропитавшая обмундирование. Этого бы вполне хватило, а еще и сыпавшиеся личинки мух подбавляли красок в картину. Семенов даже удивился, что они с Жанаевым не блюют, вполне было бы можно и даже не стыдно, хотя глядевший на них германец — конвоир явно получил от увиденного удовольствие, вишь, даже нос горделиво задрал. Но Семенов как-то отвердел душой. Еще после первого боя почувствовал, что изменилось в нем что-то. Он тогда действительно ужаснулся всему виденному. Всерьез. Такой жути он не видел никогда, хотя в отличие от городских сослуживцев и поросят колол и кур резал, да и драться приходилось не раз. Крови он не боялся. Но вот то, что нормальные хорошие ребята не пойми зачем превращаются в рваные, грязные комки рубленного по-дурному мяса, теряют здоровые руки и ноги, воют нечеловечески от боли, потому что их молодые крепкие тела изодраны иззубренным железом осколков и вертячками пуль — было не понятно ему. Зачем все это? Одно дело подраться на посиделках или на праздник — с зашедшими именно с такой целью парнями из соседней деревни, честно, по правилам, чтобы себя показать и дурь молодецкую потешить — и совсем другое — когда приходят вроде бы такие же люди из другой страны, чтобы убить и искалечить просто так. Деловито, профессионально и умело, заранее подготовив самую хитроумную технику, все тщательно рассчитав и запланировав. В армии много удивляло Семенова и особенно — как все было правильно организовано — и трехразовое питание и занятия и работы. И поначалу даже казалось, что все это, в общем, зря — столько усилий и вроде как без пользы, лучше бы всю эту технику и людей бы на что полезное направить, хоть то же сено косить, но вот когда дело дошло до боя — тогда понял, зачем нужна вся эта мощь и зачем здоровых мужиков отрывают от полезной работы и для чего оно все.

Быстрый переход