– Ты неправильно поняла меня, Джулиана. Я не из тех, кто может кому-либо подойти.

Коул почувствовал, что лоб покрывается испариной. Она выглядит такой хрупкой и нежной. Ему потребовалась вся сила воли, чтобы не прикоснуться к Джулиане. Его одолевало безумное желание вынуть шпильки из ее волос и ощутить, как эта золотистая масса обрушивается ему на руки. Ему хотелось сжать ее в объятиях и никуда не отпускать. Но это было бы худшим из всех зол. Он должен расстаться с ней навсегда.

Коул с мрачной обреченностью понимал, что он не из тех мужчин, с которыми можно строить семью. Он даже не из тех, с кем можно обрести покой и довольство, а ведь именно к этому стремилась Джулиана и именно это она заслужила в полной мере. Уж лучше ей держаться своих братьев. Возможно, когда-нибудь она выйдет замуж за Киди или за парня вроде него – но только не за «одинокого волка», в совершенстве овладевшего искусством ни в ком не нуждаться и никому не доверять.

Ему никогда не сделать ее счастливой. Его преследуют несчастья, да и смерть маячит поблизости. Из этого порочного круга нет выхода. Коул знал, что он обречен жить в мире жестокости и опасности. Джулиана же с детства, с тех пор как она лишилась родителей, бежит прочь от насилия. Ей нужен мужчина, который защитил бы ее от боли и трудностей. Зачем ей тот, чье существование представляет собой бесконечную цепь противостояний, кто выжил только потому, что научился быть более жестким, безжалостным и опасным, чем его возможные противники. А Джулиане нужен дом с занавесочками на окне, с садиком, с книгами и фарфоровым сервизом – и дети. Он не может дать ей всего этого. Он может приносить одни беды.

– Послушай, – сказал Коул, стараясь говорить спокойно и не выдать боли, раздиравшей его душу. – Знаю, ты считаешь, будто в долгу передо мной за то, что я вытащил тебя из Платтсвилла. Это неверно. Я поступил так по собственному желанию, и нет надобности объяснять тебе мои причины. Теперь все позади. Уэйд и Томми позаботятся о тебе. Я же займусь Маккреем.

В памяти Джулианы всплыли бледные лепестки маргаритки. «Не любит». Неужели она так сильно ошибалась? Неужели она просто дурачила себя? Охваченная отчаянием, Джулиана пристально всматривалась в его лицо.

Красивый, он выглядел таким же хладнокровным и невозмутимым, как в тот день в Денвере, когда она потеряла сознание и упала ему на руки. Он смотрел на нее совсем не так, как Киди или молодые люди, ухаживавшие за ней в Сент-Луисе. И совсем не так, как прошлой ночью. Однако Джулиана не знала, как вернуть его взгляду прежнюю нежность. Казалось, она исчезла навсегда.

«Потому что я подчинилась ему. Ему было любопытно, какова я в постели, к тому же мы были одни в хижине. Так все и случилось. Но для него это ничего не значит. И я для него ничего не значу. Ему надо было избавиться от меня с наименьшими потерями. Вот он и добился этого, а теперь уезжает».

Джулиана почувствовала, словно ее сердце пронзили тысячами острых иголок. От страшной боли у нее перехватило дыхание. Горло сдавил такой болезненный спазм, что она не смогла сглотнуть. Испугавшись, что сейчас заплачет, Джулиана начала лихорадочно придумывать, что бы сказать. И придумала. Идея была абсурдной и не имела никакого отношения к происходящему, однако она ухватилась за нее, как за спасательный круг.

– Ты… ты сказал, что привезешь мне подарок. М-можешь отдать мне его, прежде чем уедешь?

Ни он, ни Уэйд, ни Томми не увидят ее слез. Ни за что. Она будет держаться с достоинством и не допустит, чтобы в его памяти остался образ жалкой рыдающей дуры.

Коул стоял и смотрел на Джулиану. Зеленое платье подчеркивало живой блеск ее удивительных изумрудных глаз. Он думал о дешевой мексиканской крестьянской юбке и блузе, которые сегодня утром купил у Люситы, экономки Джозефа Уэллса. Юбка была сшита из цветастой ткани, а у белой блузы простого покроя было низкое декольте с кружевной отделкой.