Это замечание заставило его хмыкнуть:

– Я? Нет, не совсем. Я дрянной – ты просто устала.

Сквозь густой туман, поднимавшийся с Темзы и застилавший набережную Виктории, они услышали цоканье копыт. Джоко пронзительно свистнул, и уже минуту спустя Мария с Джоко сидели в кебе, направлявшемся к ее дому.

Некоторое время они ехали молча. Как-то уж так получилось, что она осталась сидеть на коленях Джоко; он обнимал ее, а она – его.

– Как же они живут? – заговорила наконец Мария.

– Дети и Герцогиня?

– Да. Как им удается выжить?

Грудь Джоко всколыхнулась от глубокого вздоха.

– Ну откуда мне знать? Я не задаю вопросов, это не мое дело.

– Я думала…

Джоко встряхнул головой.

– Она – не ты, а ты – не она…

– Боже мой, конечно, нет! Если бы я была на ее месте, разве я жила бы там? Никогда. Я нашла бы другое место своим девочкам. И там были бы нормальные условия!

Мария почувствовала, как к ее щекам приливает кровь. Боль в колене ослабла, но теперь ей было жарко уже по другой причине. Давно забытый жар вдруг охватил ее.

– А у тебя есть девушка? – не удержалась она от вопроса.

– У меня? Нет. Откуда у меня быть девушке? Кому я нужен?

Кеб свернул на Обри Уолк. Они уже почти приехали. Джоко проводит ее до двери, а там, приподняв котелок и пожелав доброй ночи, оставит одну. И тогда…

Словно в ответ ее мыслям он спросил:

– Во сколько мне прийти к тебе завтра утром?

– Не знаю, – прошептала Мария. – Пораньше. Наверное, нам нужно составить план, но сегодня я слишком устала.

– Тебе нужно хорошо выспаться.

Вдруг Мария почувствовала, что не хочет расставаться с ним. Как она сможет вернуться в свою одинокую комнату и остаться наедине со всеми этими мыслями о Мелиссе и воображением, рисующим разные ужасы? А нужно еще разжигать камин, иначе ей придется залезать в сырую, холодную постель, где она начнет дрожать мелкой дрожью, слишком измученная и несчастная, чтобы заснуть.

Вдруг она расплакалась.

– Ну вот! В чем дело?

– И-извини, я н-не могу сдержаться. Джоко обнял ее крепче:

– Тебе больно?

– Стыдно признаться, но я плачу от жалости к себе.

– Ох, и все? – он неуклюже похлопал ее по плечу. – Это не вредно.

Мария встряхнула головой, пытаясь сдержать слезы.

– Это бесполезно. Просто я устала.

– Конечно, устала. Кто бы не устал? Кебмен натянул вожжи, останавливая свою клячу. Джоко открыл дверцу, вылез сам и помог спуститься Марии. Провожая девушку до двери, он бережно поддерживал ее, словно она была стеклянной. Когда она отперла замок и распахнула входную дверь, Джоко приподнял свой котелок:

– Желаю тебе доброй ночи, Рия. Он стал спускаться по ступеням.

– Нет, – прошептала Мария, чувствуя, как ее щеки горят огнем. Ох, как чудовищно она поступила, выжав из себя это слово. Она сжала губы, но слишком поздно.

– Что? – замер Джоко.

В наступившей тишине она пыталась понять себя. Голос викторианского воспитания смолк внутри нее, а голос морали, несущий осуждение и стыд, еще звучавший в ней, замерзал в холодной тьме парадного подъезда. Вместо него в ушах все сильнее пульсировала горячая кровь, напоминая о желании, экстазе и забытьи.

– Не желай мне доброй ночи, Джоко.

Из его груди вырвался нервный вздох. Котелок съехал назад, словно предоставляя лбу изучать ее лицо. Джоко серьезно смотрел на нее, нахмурив брови. Он неловко переступил с ноги на ногу.