— Брось, Майк, ты что-то учуял. Признайся, что?

— Мне кажется, что этот парень не любит, когда его фотографируют.

— Но фотографироваться многим не нравится.

— Только не членам дипломатического корпуса. Они-то как раз стремятся к паблисити.

— Что тебе известно о Рисе, Майк?

— Только то, о чем писал Митч.

— Может, я что-нибудь к этому добавлю. У Риса довольно темное прошлое. Был замешан в спекуляции на черном рынке, имел дело с поставками оружия. Но мне известен еще кое-кто из политических деятелей, которые в этом смысле ничуть не лучше Риса. Как раз сейчас с ним обращаются крайне осторожно, ибо субъекты, подобные ему, в состоянии нарушить равновесие в ООН. И все-таки, признайся честно, ведь тебе известно еще кое-что насчет Риса? Не пытайся провести меня.

— Честное слово, не знаю больше ничего, приятель. Я просто действую наугад.

Бифф бросил на стол какую-то газету, прежде чем Гай успел мне возразить, и сказал:

— Вы об этом типе говорите?

На первой странице был портрет Белара Риса. Он разговаривал с двумя нашими и французскими дипломатами, представителями в ООН, во время перерыва в заседании. На лице его застыло угрожающее выражение, и палец его указывал на одного из них, причем у того был довольно растерянный вид. Заголовок гласил, что на снимке запечатлен момент продолжения дебатов по поводу ввода в ООН представительства Наку Эм Атара, который только что внес какую-то резолюцию, враждебную западным державам.

Гай сказал:

— Разве похоже на то, что этот парень не любит фотографироваться?

Мне пришлось сказать, что не очень. Бифф ухмыльнулся и сказал:

— Не валяйте дурака, Гай. Чарли Форбс сделал этот снимок скрытой камерой.

Я хлопнул Гая по плечу.

— Теперь понимаешь, что я имел в виду?

Он развернул газету.

— О'кей, Майк. Мы, пожалуй, попробуем разнюхать, в чем тут дело. Ну, а как насчет второго, то есть всего остального?

— У ребят в полиции длинные уши.

— Да, если дело касается тебя.

Я изложил ему всю историю поисков сестры Гарри, опустив только то, что Далси Макинесс предложила мне проверить картотеку Тедди Гейтса, где я и нашел другой адрес. Гай понимал, что я рассказываю далеко не все, но считал, что я действую в интересах клиента, так что на этом мы и покончили.

Когда я вышел на улицу, было довольно поздно, но для того, чем я думал заняться, ночь еще только начиналась.

Первые три пташки, которых я навестил, ответили на мой вопрос, что не видели его. Они вели себя очень странно, как будто оказались в каком-то вакууме, и не знали, что им делать: отправляться на улицу или ждать появления Джонса, который все устроит. Две из них привели к себе старых клиентов по привычке, а одна подцепила сразу двоих.

По некоторым причинам все они жаждали появления Джонса как можно скорее, потому что боялись, что их надуют с деньгами. Джонс всегда забирал деньги вперед, а уж потом подсовывал клиенту товар, не беспокоясь, останется ли тот доволен. Они не умели договариваться с клиентами, так как слишком долго полагались на Джонса.

Четвертая девица была совершенно другого характера. Звали ее Роберта Слейд. Она была последним приобретением Джонса. Я нашел ее в заведении под названием “Пещера Билли”, где она потягивала мартини, внимательно изучая себя в зеркале напротив.

Когда я присел рядом, ее глаза встретились с моими в стекле высокого бокала, и она сказала голосом, чуть охрипшим от джина:

— Отвали-ка, парень.

Когда она обернулась ко мне, я понял, что когда-то она была хороша собой. Сейчас она была сильно накрашена, в глазах выражение усталости. Но волосы еще блестели по-прежнему, а рот хранил довольно решительное выражение.