Золотинка изводила себя догадками и напрасно силилась что-нибудь разобрать в случайных разговорах на майдане. В неровных ухватках случайных прохожих, во взлетающей, отрывистой речи их прорывалось возбуждение, как будто бы сорванные с места люди носили в себе беспокойную, не до конца даже ясную мысль, они носили ее в себе, как заразу, и поглядывали друг на друга, уличая товарищей в той же болезни. Не хватало только водки и клича. Это чреватое погромами настроение было ясно для Золотинки так же, как если бы она читала в раскрытых душах. Она страдала, не столько подавленная, сколько оскорбленная и униженная разлитым в воздухе похабным ухарством.

Странно, что все эти дни ей ни разу не пришло в голову испытать хотенчик Юлия. Сейчас же, когда она хватилась за рогульку, чтобы прикинуть в какой стороне искать Почтеннейшего, не прячется ли он где-нибудь рядом с Рукосилом, к примеру, в Вышгороде, обнаружилось, что хотенчик врет. То есть завирается, как окончательно спившийся с кругу пропойца. Хотенчик произвольно тыкался во все стороны и от легкого толчка начинал вращаться, то ли выбирая все направления сразу, то ли огулом их все отрицая. Если он по-прежнему имел в виду Почтеннейшего (а кого ему было иметь в виду?), то это надо было понимать так, что Почтеннейший везде и нигде. Хотенчик не сник, как если бы чуял, что предмет желаний напрасно искать среди живых, напротив, он выказывал заметную живость… совершенно бестолковую притом. Очередная, не вызывающая даже особого удивления, а просто утомительная загадка.

Не зная куда себя приложить, Золотинка повторила опыт еще несколько раз, получая тот же упрямо затверженный ответ. Что наводило на мысль, что в бессмыслице этой есть все ж таки достоинство постоянства.

Это не весьма основательное утешение не долго занимало Золотинку. Исследования ее были прерваны жалким воплем, бранью и топотом, которые сменились шумной возней — Золотинка поднялась и тотчас же убедилась, что ничего разглядеть не сможет. Детский пронзительный голосок, что полоснул по сердцу, запнулся. Ребенок — или это был пигалик? — спасения не нашел, взрослые, грубые голоса перехватили его и смяли.

— Недомерок вонючий! Так его!.. Бей!.. Сволочь! — шипели, хрипели, скакали пьяные раздерганные слова. Пигалик захлебнулся и скулил как-то особенно жутко, с той умопомрачающей тоской, которую можно различить в надрывном визге поросенка, когда его тащат под нож.

— Не тронь его! Дайте!.. Что ж вы делаете?!.. — кричала женщина, кидаясь на мужчин.

Золотинка дрожала в своем дупле, готовая выскочить на помощь несчастному через мгновение.

— Оставь дите! — надрывалась женщина в неразберихе тумаков, стонов, грызни, падений. — Это мальчик! Мальчик, ребенок! Я знаю. Знаю его, говорю! — захлебывалась она.

— Уйди, стерва, убью! — ревел громила.

Но там, в этой отуманенной кровью толчее топталось немало народу, и недоразумение как-то сразу, без перехода, который мог бы оправдать безумие постепенностью, открылось. Несколько брошенных в ожесточении слов — вдруг стало понятно, что крутят, душат, калечат не пигалика, а ребенка. Надо полагать, опрятного, учтивого и рассудительного малыша, непременно розовощекого и чистенького, — по этим-то несомненным признакам проницательные погромщики в мгновение ока распознали в нем чужака. А теперь так же быстро раскаялись.

Женщина ручалась, божилась, перемежая заклинания воем. Мужики в голос талдычили что-то раздражительное и материли друг друга. Раздавленный скулеж мальчишки пропадал между матерыми голосами.

Жалкий, несчастный шум отодвигался в сторону города, и скоро Золотинка перестала что-либо понимать.