Ее рука плотнее сжала револьвер. Какой он тяжелый, холодный, как чувство холода у нее в груди, тянет ее вниз.

— Я хочу знать, что ты считаешь меня способной. Что сейчас и… и в будущем ты позволишь мне рисковать, не просто будешь пытаться… защищать меня.

Он едва заметно покачал головой, то ли недоверчиво, то ли отрицательно.

— Все, чего хочу я, — защищать тебя, — сказал он, но в голосе была какая-то покорность, как будто он ненавидел себя за эти слова или думал, будто она посмеется над ним за такую чувствительность. — Я беспокоился за тебя не из слабости, Минна. Это любовь, и ты чертовски хорошо это знаешь. Я люблю тебя.

Она резко вздохнула.

— Да, — сказала она. — Я знаю. И я тоже люблю тебя. — Когда его лицо посветлело и он шагнул к ней, она отступила назад.

Но… любовь проходит, со временем. Так однажды сказала ее мать. А если так, то что остается? Обязательства, беспокойство, забота, если повезет. В противном случае — только его власть над ней, возможность удержать ее, если она вдруг захочет его покинуть.

— Ты меня испытываешь, — произнес он. — Хотя сама этого не понимаешь. Ты хочешь что-то доказать. Неужели не видишь, что это будет дорого стоить тебе?

— Я ничего не пытаюсь доказать. — Или пытается? Она хочет знать, сильно ли Фин любит ее. — Если это то, что ты понимаешь под словом "любовь", — если мы не будем равны, если ты не можешь поверить в меня… — "Тогда я не могу это принять".

Она действительно это имела в виду? Если так, то она, конечно, сможет произнести эти слова. Но они застряли у нее в горле, тяжесть, которая не дает ей дышать.

— Я ничего не жду от многих людей, — запинаясь произнесла Минна. — Но от тебя, я и сама так считаю, я жду… так много.

Его лицо потемнело.

— А я не могу тебе это дать.

— Нет, я…

— Да, давай будем честными. — В его голосе послышалась насмешка. — Конечно, ты не можешь доверять мне. Я так подвел тебя. Ты так и не простила меня за Гонконг. Эти шрамы на тебе — они стоят между нами.

— Нет. — Его глупость поразила Минну. — Почему ты не хочешь услышать меня?

— О, я слушал тебя! И неожиданно прозрел. Я сбежал от тебя как жалкий трус. У тебя нет причины полагаться на меня. Дурак — я. Если бы мой отец…

Она нацелила револьвер ему в сердце, и он замолчал.

— Трус, — сказала Минна. — По крайней мере я признаюсь в своих страхах. Я поклялась не повторять ошибок своей матери. А ты? Ты действуешь исходя из того, что ты совершишь его ошибки. Думаешь, я тебя испытываю? А опиум — это не испытание для тебя?

Он поджал губы:

— Минна, если с тобой что-нибудь произойдет…

— Что? Ты думаешь, что превратишься в него? Что тобой овладеет демон, который внутри у тебя? Что ты будешь принимать наркотик каждую ночь? — Она рассмеялась. — Беру свои слова назад. Не мне ты должен доверять, Фин. А самому себе. Ты прав. Я стала бы наживкой, только потому что доверяю тебе. И черт тебя побери, — горячо добавила она, — я не ошибаюсь, делая это.

Медленно, очень медленно он поднял руку. Его пальцы опустились на ее запястье, направляя револьвер в стену.

Она ослабила хватку, позволяя ему забрать у нее оружие, наблюдая за тем, как он повернул его в пол.

Когда он выпрямился, длинноногий, расслабленный и поджарый, она прошептала:

— Ты знаешь, что я права.