— Ты уже ездила к себе?

Господи, зачем он об этом спрашивает? — поразилась Констанс и яростно выкрикнула:

— Нет! И никогда не поеду! А теперь, пожалуйста, уходи! — со слезами взмолилась она.

— У тебя хорошо получается. Ты умеешь бросать… Работу… свой дом… меня.

Его руки вдруг легли на ее плечи, Мэтт осторожно повернул Констанс лицом к себе, обнял и поцеловал. Она начала молотить кулачками по его спине, и молотила до тех пор, пока Мэтт не отпустил ее.

— Прости меня. Я не хотел. — На его лице были написаны отчаяние и стыд.

— Убирайся, — хрипло бросила Констанс. — Уходи. Немедленно.

Она чувствовала, что на ее щеках проступил лихорадочный румянец, но, только после того как Мэтт ушел, поняла, что в его присутствии уже не испытывает страха. Остались только желание, возбуждение, и еще гнев и презрение к самой себе. А страх куда-то исчез.

Более того, когда ей захотелось коснуться Мэтта, она тут же вспомнила, как ласкала его, как хорошо ей было с ним в постели. И на этот раз в воспоминаниях не фигурировал ни Кевин Райли, ни его оскорбления.

Констанс с огромным облегчением поняла, что свободна, что больше не думает о Кевине… Только о Мэтте, о том, как он ласкал ее, какие слова шептал.

«У тебя хорошо получается. Ты умеешь бросать», — сказал он сейчас. Так ли? Неужели я, как он намекнул, трусиха, которая боится посмотреть жизни в лицо и только прячется? Взять хотя бы мой дом. Пусть я и не хочу там больше жить, но ведь это мой дом.

Констанс провела кончиком языка по пересохшим губам. Завтра… да, завтра я поеду туда. Завтра я докажу Мэтту и себе, что вовсе не трусиха.

Да, завтра я всему миру докажу, что не испытываю больше страха.

Но это еще не все. Нужно сделать еще одно, не менее важное дело. А именно — объяснить Хейзл, что я сама в состоянии строить свою жизнь и принимать решения.

9

— Ты должна понять, я же для тебя старалась, — оправдывалась Хейзл. — Он так хотел видеть тебя! Вот я и подумала, что…

— Что ты подумала, что?! Что он сразу же заключит меня в крепкие объятия и громогласно поклянется в страстной и вечной любви?

На глазах Констанс сверкали слезы гнева.

До этого разговора она держалась с сестрой холодно и натянуто, но ни разу не упомянула о Мэтте. Констанс была сильно обижена и сердилась на Хейзл, что та позволила Мэтту застать ее врасплох, и теперь боялась окончательно потерять самообладание и навсегда рассориться с сестрой.

Но, как бы Констанс ни злилась, как бы ни ругала сестру, она все же понимала, что Хейзл совершила этот поступок исключительно из любви к ней.

— Значит, ты все-таки любишь его? — неожиданно спросила Хейзл.

— Конечно, я его люблю! — с отчаянием воскликнула Констанс. — Но дело не в этом! Тебе известно, зачем он хотел меня видеть?

— Мне казалось, что вы с ним поссорились, и Мэтт хочет помириться.

— Милые бранятся… и так далее. Ты это имеешь в виду? — Констанс горько рассмеялась. — Ничего подобного! Мэтт приезжал сообщить мне, что я должна была, видите ли, предупредить руководство о своем уходе за три месяца. А не за один.

— Об уходе?! Значит, ты не передумала…

— Нет, не передумала. Это необходимо. Пойми, я не смогу больше там работать. По крайней мере, пока там работает Мэтт. — Она посмотрела Хейзл в глаза и с отчаянием в голосе призналась: — Я люблю его, а он меня — нет.

— Но он так волновался за тебя…

— Волновался, потому что спешил выбросить меня из своей жизни, а не наоборот! — Констанс говорила с непривычной для нее резкостью.