Пьер повертел монету в пальцах.

— У нее были золотистые волосы, — вспомнил он. — Я видел, как они сверкали на солнце, когда девушка вбегала в церковь, держа за руку своего возлюбленного. Ее звали Анжела. Я помню, как мужчина говорил, что ее назвали в честь ангелов. Ей было не более восемнадцати лет. Ему, полагаю, около двадцати двух. Они были как малые дети...

— Да, — еле слышно подтвердил маркиз.

— Они громко смеялись. Для них это было что-то вроде забавного приключения. Конечно, они спешили — за ними ведь гнались, — но все равно не переставали смеяться. Они были вместе — и этого было довольно.

Шона перевела эту часть рассказа маркизу. Мертвенно-бледный, он выслушал ее молча, не в силах пошевелиться от потрясения.

— Уверен, что вы тоже никогда не видели людей, любивших друг друга сильнее, чем те двое, — вздохнул Пьер. — Они, казалось, узнали извечный секрет жизни, который делал их неуязвимыми для зла и несчастий. Иной раз я вспоминаю их и задаюсь вопросом: что же случилось с ними потом? Настиг ли их тот мужчина, который сжег церковь? Знаю лишь одно: их любовь сохранилась. Такая любовь умереть не может.

Пьер заговорил очень медленно, и Шона догадалась, что теперь даже маркиз понимает смысл произносимых слов. Лицо его оживилось.

— Вы правы, — сказал он. — Любовь не может умереть.

Он отвернулся и зашагал прочь.

— Это были его друзья? — спросил Пьер.

— Да, — с грустью в голосе отозвалась Шона. — Полагаю, что так.

Пьер вернулся к работе. Шона оставалась на месте, не сводя глаз с маркиза. Тот вновь направился к остаткам алтаря.

Там он остановился, и на миг Шону посетило видение: юноша стоял возле девушки, которую обожал, и золотые волосы невесты сверкали на солнце. Любовь, связавшая этих двоих, была настолько сильной, что превратилась в некий талисман.

Двое детей, бесстрашных, готовых на все, ибо их любовь не могла умереть...

«И она действительно не умерла», — подумала Шона, глядя на одинокий, мрачный силуэт мужчины, не способного вырваться из плена воспоминаний.

В сердце Шоны словно дул ледяной ветер.

Что-то подсказывало ей: если этот человек обречен прожить остаток своих дней одиноким, словно в пустыне, то и она никогда не познает ничего, кроме одиночества.

Вернувшись на судно, они обнаружили, что все уже готово к отплытию. Маркиз посовещался с капитаном, и через час они уже плыли по направлению к Бискайскому заливу, а оттуда — к Гибралтару.

Эффи в мельчайших подробностях описала, как Лайонел пытался покинуть судно, но этому воспрепятствовал капитан.

— Я велела Лайонелу держать себя в руках, — похвасталась Эффи. — Думала, он не станет обращать на меня внимания, но не тут-то было. Впрочем, я быстро его приструнила. Он, в общем-то, неплохой парень, если не потакать его капризам.

— Уверена, маркиз будет очень рад это слышать, — улыбнувшись, сказала Шона.

— Вы ездили в какое-то интересное место?

— В небольшую церквушку близ Кале. У маркиза были довольно веские и в то же время странные причины для этой поездки. Эффи, я начинаю думать, что некоторые вещи, сказанные тобой, не так уж далеки от истины.

— Вы имеете в виду, что он в самом деле монстр?

— Нет, не монстр, но одержимый — человек, не могущий обрести покой.

— Из-за нее?

— Из-за нее? — с легким раздражением эхом откликнулась Шона.

— Из-за его невинно убиенной возлюбленной, — с некоторым удовольствием смакуя эти слова, ответила Эффи.

Шоне такое определение показалось просто отвратительным. В подобном свете маркиз выглядел персонажем дешевой мелодрамы, что было несправедливо по отношению к живому, тяжко страдающему человеку, которого она видела сегодня в церкви.