— Надо с музыкантами заняться. Грубовато у них вчера получилось. С трех до пяти натаскиваю музыкантов. — Эта информация содержала в себе предложение.

— Если успею, подойду. — Сара считала, что никакая сила не заставит ее к нему приблизиться, но в то же время понимала, что никакая сила не сможет удержать ее вдали от него.

Покончив с прической, Сара взяла такси и подъехала прямо к театральной площадке. Генри с мрачной физиономией стоял, опираясь на помост для музыкантов, по локоть запустив руки в карманы, усталый, недовольный. Бледный. Больной. Музыканты выходили из-за кустов, отгораживающих новый корпус. Генри заметил ее, бросил куда-то в кусты:

— Умолкни, сердце… — И сразу исполнил пародию на Ромео под балконом Джульетты: пал на одно колено и простер к приближающейся Саре обе руки. Поднявшись, он не смог сдержать отчаянного взгляда, но сумел превратить в пародию и этот взгляд, гипертрофировав мимику до клоунады. Она засмеялась, хотя сердце взрывалось ностальгическими мечтами о давно забытых берегах..

По окончании репетиции с музыкантами Генри подошел к ней и предложил прогуляться, однако тут же увидел приближающегося Бенджамина.

— Вон ваш Бен-Жасмин топает, еще один воздыхатель, — буркнул Генри и рванулся прочь, врезавшись по дороге в один куст и козликом перемахнув через другой.

Сару удивило, что Генри заметил отношение к ней Бенджамина, что она возбудила ревность, несмотря на полную безосновательность его подозрений. Если можно ощущать к человеку любовь, то ведь так же точно можно ему и симпатизировать; иногда, конечно, возникает опасность спутать эти ощущения. Сара понравилась Бенджамину с самого начала, так же, как они со Стивеном понравились друг другу с первой же встречи в ресторане. Однако вряд ли можно было сказать, что Бенджамин ей нравился в той же мере, что и она ему. Что вовсе не означало, что Сара совсем не испытывала симпатии к этому интереснейшему индивиду.

Бенджамин в безупречном белом наряде выглядел несколько чужеродным элементом на фоне пышной, весьма неофициального облика зелени. Он улыбнулся Саре, но почти сразу же перевел взгляд дальше, на лужайку и окаймляющие ее деревья, на живописную группу музыкантов, удаляющихся к репетиционному корпусу. Лицом он теперь напоминал мальчика, слушающего волшебную сказку. Бенджамин испытывал любовь к театру, к искусству. В непринужденной театральной манере он расцеловал Сару в обе щеки, красуясь сам перед собой, и она даже позавидовала его юношескому задору. По привычке, приобретенной в последнее время, Сара исследовала его лицо, пытаясь отыскать признаки беспокойства, печали или каких-либо иных расстройств — и ничего не обнаружила. Возможно ли такое? Всмотрелась внимательнее — опять ничего. Каким же чудом столь самодостаточный господин подпал под влияние этой заразы, театра? Цыганская экзотика взманила? Или все же скрывается под его лакированной наружностью какой-нибудь тайный изъян? Ей неведомо. Даже о ближайших друзьях и то не всегда скажешь, что с ними происходит, чем вызваны их поступки, чем определяется их настроение. Не говоря уже о знакомых, приятных и неприятных. А другом назвать Бенджамина Сара не имеет никакого основания. Вот Стивен заслуживает такого титула. Ее многолетний друг и коллега Рой Стрезер сейчас переживает за десятерых, и Сара это знает, и он знает, что она знает, но кто еще в театре, кроме нее и Мэри, знает, как страдает сейчас этот их предупредительный, готовый каждому помочь коллега? Кто знает о внутренней жизни Стивена, даже из его домашних? Уж, разумеется, не Элизабет. Салли о теперешнем периоде своей жизни, возможно, будет вспоминать, как о наихудшем. Саре она однажды на свои невзгоды намекнула, полусмеясь. Но остальные, сталкивающиеся с нею ежедневно, работающие с ней, даже не подозревают о постигших эту женщину передрягах. И Мэри тоже ужасно переживает… Больше, разумеется, чем следовало бы, учитывай возраст и состояние здоровья ее матери.