— Соледад? Она моя крестная. И очень красива. Ты знакома с ней?

— Возможно… Не помню.

— Неудивительно — ты была слишком занята. Но Соледад прекрасно тебя помнит.

— Неужели? — язвительно бросила Джинни. — Не сомневаюсь, именно она собрала обо мне самые грязные сплетни, чтобы донести тебе. Ревнует?

— Вряд ли, милочка! — пренебрежительно бросил Стив, но истинный смысл его слов был так очевиден, что Джинни рассерженно вспыхнула.

Но все ссоры мгновенно прекращались, заканчиваясь, как обычно, поцелуями и ласками. Стив мог заставить ее забыть все измены одним лишь нежным прикосновением.

Но Джинни решила не сдаваться — и ярость в минуты размолвок не уступала его собственной. В такие мгновения Стив начинал выказывать ей почти невольное уважение, хоти про себя раздражался такой выдержке. Только в его объятиях она покорялась и слабела.

Стив Морган впервые увидел, как плачет жена, когда наутро четвертого дня готовился покинуть асиенду, и постарался скрыть изумление за грубостью:

— Господи Боже! Что это с тобой? Такое нытье вовсе тебе не идет — и не думай, что этим заставишь меня сдаться и взять тебя с собой! Делай все, что хочешь, дорогая, — оставайся здесь, все-таки асиенда принадлежит тебе, как ты часто мне напоминала. А если наскучит — всегда остается Веракрус, уверен, ты встретишь там множество старых друзей! Сальвадор может тебя сопровождать, и я оставил достаточно денег — хватит, чтобы прожить, пока Бишоп сумеет достать тебе каюту на корабле. он, как обычно, сумел выбрать те слова и фразы, которые ранили больше всего.

— Неужели тебе все равно — буду ли я здесь или нет, когда ты вернешься?!

Взглянув на него полными слез глазами, Джинни заметила, как почти неуловимо смягчились жесткие линии в уголках глаз и рта.

— Не знаю, Джинни, — медленно протянул он. — Черт возьми, не привык я считаться с оковами брака, да и ты скорее всего тоже. Мы оба приучены жить друг без друга… словно незнакомые люди, и ладим только в постели. Готовы ли мы жить семейной жизнью? Кто знает?

Две длинные, бесконечно тоскливые недели его слова звенели в ушах Джинни.

Здесь, в изолированном мирке маленькой асиенды, война казалась слишком далекой, почти нереальной, и Джинни была захвачена водоворотом бесчисленных домашних дел, отвлекавших ее от тяжелых, мучительных мыслей.

Постепенно дом засиял внутри и снаружи. В помощниках Джинни не нуждалась — пеоны присылали дочерей и жен, чтобы хозяйке было полегче, а сами делали работы потяжелее — чинили стены и крышу. Все гордились грингой-хозяйкой, с сияющими волосами и глазами цвета моря, — женщиной, не стыдившейся приложить руки к любому делу.

Между собой они говорили, что хозяин правильно поступил, выбрав эту женщину. Она из настоящих людей.

Лучшей похвалы трудно было дождаться из уст этих невежественных индейских крестьян, воспылавших к ней поистине фантастической преданностью.

Джинни приходила к ним в гости, пеленала детей, даже помогала молоть маис на тортильи. Она умела готовить на открытом огне и отбивать белье на плоском камне, чтобы отстирать его получше.

Даже старый Сальвадор, помнивший еще мать Стива, проникся уважением к Джинни и часто приходил, чтобы рассказать новости, подхваченные в деревне. Именно от него Джинни узнала, что армия хуаристов под командованием генералов Эскобедо и Корона сжимает железное кольцо блокады вокруг Куэретаро. Кроме того, армия дона Порфирио Диаса по-прежнему двигалась к границе провинции Пуэбло… и через неделю будет в провинции. Это означало, что Стив, возможно, успеет вырваться хотя бы на несколько часов, чтобы повидать ее… Она так разволновалась, что пришлось строго сказать себе: необходимо быть терпеливой, нельзя надеяться слишком сильно.