— Вы имеете в виду, не могла ли я ему за это отомстить?

— Примерно так.

— Спросили бы лучше напрямую: а не вы ли, Лариса Николаевна, его убили?

— А не вы ли, Лариса Николаевна, его убили? — ехидным тоном повторил следователь.

— Нет, — спокойно ответила она. — Я его не убивала.

— А Алла Дмитриевна?

— А ей-то зачем его убивать?

— Например, Сохова переманила другая коммерческая организация, а ваша фирма, как я понимаю, для Аллы Дмитриевны почти родная, вот она и шлепнула его, чтобы перебежчик не раскрывал конкурентам ваши коммерческие тайны. Заодно и характер свой показала, чтоб больше ни у кого такого соблазна не возникало.

— Да бросьте вы! Моя подруга деловая женщина, а не убийца.

— А по другому, общечеловеческому мотиву?

— Например?

— Например, из-за ревности... — Следователь смотрел на Лару с легким прищуром.

— А кто кого, по-вашему, должен ревновать?

— Например, вы Сохова к кому-либо.

— Это к кому же?

— Вам лучше знать, — елейным тоном произнес дознаватель. — Допустим, к Алле Дмитриевне. Или она к вам.

— Зачем ей Костя? У Аллы своих кавалеров хватает.

— Ну, этого добра слишком много не бывает. А именно один-единственный может стать камнем раздора между подругами.

— Пусть так, но из-за этого Алла не стала бы убивать.

— То есть вы не исключаете соперничества со стороны подруги? — уже другим тоном спросил Прохоров.

— Исключаю, — твердо ответила Лара.

Ох, как же он ей надоел! Одно и то же, то так, то этак. Ведь уже не раз намекал на ревность, так нет, опять долбит.

— Не было ли у Сохова другой женщины, испытывавшей жгучую ревность?

— Понятия не имею.

— Но вы такую возможность не исключаете?

— Нет.

— Есть ли у вас какие-нибудь предположения по этому поводу? Может быть, Сохов имел две связи одновременно — с вами как с начальницей, так сказать, служебный роман с корыстной подоплекой, а с той девушкой для души... А вы об этом узнали и... — Он сделал многозначительную паузу.

Лара неожиданно почувствовала боль в сердце. Вначале где-то в левом подреберье, затем боль, разрастаясь, угнездилась под грудиной, отдало в левую лопатку, онемели кончики пальцев левой руки... Ее охватил жуткий, ничем не объяснимый страх смерти. Вот сейчас сердце откажет... Говорят, инфаркт бывает даже в тридцать лет, а уж когда столько стрессов — и подавно. Она несколько раз глубоко вдохнула, надеясь, что боль пройдет, но боль не отпускала.

“Господи, сдохну здесь, и “скорая” не успеет”, — еще больше испугалась Лара.

— Нет ли у вас валокордина? — охрипшим голосом спросила она.

— Есть валидол.

Следователь пошарил во внутреннем кармане пиджака, достал пластинку, отколупнул желатиновую капсулу и протянул ей.

Положив капсулу под язык, Лариса ждала, пока лекарство подействует.

“Этот циничный тип решит, что я нарочно тяну время. Ну и пусть. Плевать, что он думает. Я просто подыхаю...”

Прохоров забеспокоился — если свидетельницу увезут из его кабинета с инфарктом, неприятностей не оберешься. Опыт научил его отличать притворство от настоящего сердечного приступа. Ее лицо залилось синеватой бледностью, на лбу выступила испарина, губы стали почти голубыми, несмотря на светло-розовую помаду. Такое не сыграешь.

— Вам лучше? — услышала Лара голос следователя. — Может быть, прервем нашу беседу?

— Да, пожалуй, — часто дыша, ответила она. — Что-то мне нехорошо.