|
.. На простынях остается кучка пепла, и рот, что между ног, — последний уголь, который недолго еще тлеет, затем гаснет и распадается, также превращаясь в золу, как и все тело женщины. Ибо когда желание его остывает, она предстает ему в полутьме серо-черной — несмотря на белизну ее кожи, алость рта и нежную розовость груди — серо-черной, подобно пеплу. Так ли? Потому что нельзя смешивать его благородную натуру с другими: если он выказывает нетерпение и торопится уйти, то оттого, что ему нужно спешить ковать свое будущее. Что уж никак не идет ему, так это беспокойство в отношении того, что может замедлить его движение к цели: беспокойство это рассеется как дым от присутствия рядом подруги, способной восполнить его пробелы и обогатить своим опытом, ибо, как он имел уже случай убедиться, она сведуща во всем — театре, кинематографе, живописи — что не мешает ей, пока он готовится к сдаче одного экзамена за другим, без устали варить для него кофе. В конце концов защита его диплома пройдет так успешно, что в том же самом университете ему предложат место преподавателя, и студенты будут драться за право быть приглашенными к нему домой, и не только из-за высокой чести побывать в гостях у светила, но еще и потому, что жена светила — немного старше него, с виду такая простая и всегда готовая печь для гостей индеек и куропаток — на самом деле одна из самых культурных и утонченных женщин университетской среды, живописец и скульптор, из скромности предпочитающая оставаться в тени своего ученого мужа. И чего тут стыдиться? После любовных ласк следует пойти хорошенько ополоснуться, крадущимся шагом, чтобы не услышала лежащая в соседней комнате мать, затаив дыхание, — и вот щедрый поток свежей воды из крана стирает последний отпечаток грусти, еще остающийся на ее пальцах, омывает их, не оставляя ни малейшего следа. В воспоминаниях же ее он продолжает заполнять собою все целиком; и жена ветеринара не увидела, как она вставала с кровати и шла в ванную мыть руки...
— Гладис! Уже почти десять часов, просыпайся. — Дай мне еще поспать. — Нет, не дам. Потому что ты переспишь, и у тебя пропадет аппетит. А я приготовила кое-что, что ты любишь. — ... — Девочка, ну же, вставай. А я пока пойду сварю тебе крепкий кофе. — Еще минуточку, ну пожалуйста... От долгого поста память слабеет. Если завтракать поздно, к обеду аппетит еще не нагуливается. Если память подводит ее и она не может вспомнить, что же такое он должен был сдавать сразу по окончании тех пасхальных каникул, то, вероятно, это не столь важно; однако если жена ветеринара подходит к ней, чтобы спросить нечто в том же роде, а ответа все не следует, извинением может служить то соображение, что с течением времени многое забывается. Если же, напротив, минуло всего несколько часов, можно вспомнить все до мельчайших подробностей. И попроси жена ветеринара описать в мельчайших деталях то наслаждение, которое он доставил Гладис минувшей ночью, — ее, как замужнюю женщину, вряд ли бы что-нибудь могло смутить, и она дослушала бы все от начала до конца. Однако заяви та, что не верит, будто у Гладис был ночью молодой человек (поскольку ей доподлинно известно, что когда девушка проснулась, его рядом не было), не нашлось бы никакого подтверждения, что этот студент, источник стольких иллюзий, вспомнил о ней — на расстоянии тысяч километров — в эту самую ночь. В действительности, в этой комнате не раздалось ни единого его нового слова, переданного по телепатической волне. Вспоминаются лишь те немногие, что были сказаны им в тот день их первой встречи; о второй встрече, в Вашингтоне, когда он пришел со своей невестой, воспоминаний не сохранилось: в памяти запечатлелось лишь приятное. Но даже если придавать значение только приятным словам, лучше вспомнить те, что довелось ей выслушать в других обстоятельствах и иных местах, к примеру, в Акапулько. Если завтра, в субботу ночью сон опять будет долго не приходить к ней, можно будет воскресить в памяти эти слова и постараться не упустить ни малейшей подробности тех встреч. |
