Гриэр Гарсон (в запальчивости). Тогда я уйду отсюда, из этого приюта! Я помогла найти родителей тысячам детей. Теперь я хочу, наконец, одного ребенка себе! Мне нужен Сэм. Вот мое заявление администрации об увольнении.

Адвокат. Послушай, в день своей смерти твой муж сказал слова, которых я никогда тебе не передавал. Он сказал: должно быть, бог лишил тебя в молодости собственного сына для того, чтобы тысячи бездомных детей благодаря тебе узнали, что такое нежность... (Поворачиваясь, направляется к двери.) Похоже, он все-таки ошибался. (Выходит, не осмеливаясь взглянуть ей в глаза.)

Гриэр Гарсон (больно задетая нанесенным ударом, пытаясь восстановить душевное равновесие, поднимается в комнату, где спит малыш-сирота, будит его и сжимает в объятьях своими истосковавшимися по ласке руками). Радость моя... С этой минуты я хочу... чтобы ты называл меня мамой, а не тетей. Ты и я... мы уедем отсюда. Скоро у нас двоих будет свой дом, настоящий.

Мальчик. Ах, тё... мама! Вдвоем?.. И настоящий дом, с оградой и всем остальным?

Гриэр Гарсон (голосом, полным нежности и надежды). Да, с оградой и всем остальным! (Доносится звонок у входной двери и следом — дрожащий голос миссис Элдридж в приемной: та спрашивает, у себя ли госпожа директор приюта; последняя, сидя в комнате наверху, вся сжимается, чувствуя, что счастье ее под угрозой... неужели этот акт бездушного эгоизма осуществится? и этой ограды, которая способна была бы отделить их с Сэмом от остального мира, не существует, не существовало и не будет существовать никогда?)

(«От сердца к сердцу», Метро-Голдуин-Мейер)

ОСНОВНЫЕ МОМЕНТЫ БИОГРАФИИ ЛЕО

11 января 1930 года супруга Агустина Латиу и Леопольдо Друскович праздновали только что сообщенную им добрую весть. Их две дочери, Амалия четырнадцати лет и Ольга семи, уже отправились спать. Ужин вышел довольно скромным, поскольку Агустина вернулась с медицинской консультации лишь к вечеру. Анализы показали, что здоровье сеньоры Друскович восстановилось полностью и от прежнего малокровия не осталось следа — однако из-за нехватки времени праздничного банкета, какие были во вкусе сеньора Друсковича, приготовить не удалось. Спровадив детей и слушая, как домработница моет на кухне посуду, чета Друсковичей смаковала ликер, предназначавшийся для гостей и особо крупных событий. Сеньор Друскович никак не осмеливался спросить у супруги, не обсуждала ли она с врачом возможность для себя иметь еще одного ребенка, а сеньора Друскович, с того самого момента, как они остались наедине, в страхе ожидала, что вопрос этот вот-вот прозвучит. Хотя муж не раз просил ее поговорить об этом с врачом, она избегала затрагивать эту тему во время консультаций. Сеньора Друскович устала от бесконечных анализов, осмотров и медицинских опросов, но самый ее большой, невысказанный страх, заключался в том, что врач может отсоветовать ей рожать — и тогда муж заставит ее обратиться к другому специалисту. Сеньор Друскович страстно желал, чтобы после двух девочек у него родился сын.

Когда же, наконец, вопрос все-таки прозвучал, сеньора Друскович оказалась не в состоянии ответить на него холодно и трезво, ибо в тот самый момент муж как раз удовлетворял ее со всею нежностью, на которую был способен. И в этом жарком мареве супружеских отношений все, что удерживало ее — опасение вновь заработать анемию и тоска при мысли о том, что придется перекраивать семейный бюджет, вдруг растаяло, и она в порыве страсти прошептала, что готова исполнить волю своего повелителя. При этих словах последний прервал половой акт, чтобы снять презерватив и перед тем, как вновь ввести член, растроганно поцеловал жену в лоб долгим, почтительным поцелуем. В короткий миг оргазма сеньора Друскович смежила веки, и перед ее мысленным взором предстали тянущиеся до самого горизонта песчаные дюны, к которым она могла прикоснуться рукой; воздух на горизонте казался мягким и нежным, чуть теплый песок приятно обтекал ступни, звезды сияли в темно-синем небе, не омраченном ни единой тучкой; мягкая рука, ласкавшая дюны, была ее собственным дыханием, а сами дюны — ее горлом и грудью.