Еще раз то же видение посетило ее годом позже, перед тем, как сеньора Друскович, чей ослабленный родами организм не в силах оказался противостоять воспалению легких, испустила дух. Возле ее смертного ложа в санатории стояли, среди медицинского персонала, супруг и старшая дочь. Младшая осталась дома с прислугой — присматривать за трехмесячным братиком, который окрещен был именем отца. Леопольдо Друскович-младший рос под присмотром домработницы и старшей сестры и дурным, по убеждению соседей, влиянием сестры младшей.

Прежде, чем истек год со смерти жены, Леопольдо Друскович-старший, получив выгодное предложение, продал свою кожевенную мастерскую. Эта годовщина пугала его, точно должна была принести какую-то новую беду, и еще до ее наступления он поспешил уехать в Мендосу, чтобы провести несколько дней в гостях у своего единственного брата. Там, как ему показалось, он выгодно вложил капитал, приобретя пасеку, и с недели на неделю откладывал свое возвращение в Буэнос-Айрес. Тем временем дома бразды правления взяла в свои руки шестнадцатилетняя Амалия — и все денежные переводы, которые посылал отец, стекались к ней. Она исключила из их бюджета такие неоправданные расходы, как кино, мороженое, аттракционы, журналы и покупку разной ерунды на дни рождения и другие праздники. В качестве подарков домашние теперь получали от нее предметы одежды и другие полезные в обиходе вещи. Сэкономленные деньги Амалия складывала, думая представить отцу, когда тот вернется, — в уверенности, что он, обнаружив покинутый им дом в совершеннейшем порядке и высылавшиеся им деньги в сохранности, будет приятно удивлен и решит не жениться во второй раз.

Однако отец, очевидно, собирался вернуться еще нескоро — и более снисходительная, чем сестра, Ольга, чтобы развлечь братишку, доставала из шифоньера отцовские вещи и позволяла малышу наряжаться в них и таскать по дому. Сама же надевала одежду покойницы-матери и просила домработницу обвенчать их с братиком.

Отец и сын

Леопольдо Друскович-сын практически впервые увидел наяву родного отца в семилетнем возрасте. В половине двенадцатого утра он, как обычно, завтракал, чтобы часом позже войти в школьный класс. Отсутствие обеих сестер на сей раз он возместил тем, что сам заказал домработнице меню по своему вкусу: яичница из двух яиц и жареная картошка (которые Амалия считала слишком трудно усваиваемой для него пищей). И тут дверь распахнулась, и вошли отец с дядей, за которыми следовали девушки. Оба мужчины побрились в последний раз перед выездом из Мендосы — и теперь у обоих на щеках чернела щетина, провинциальные костюмы были помяты и глаза красны после ночного бдения в поезде, дыхание спертое, и когда отец обнял сына, тот даже сквозь отцовский костюм, жилет и рубашку ощутил острую струю потного запаха из-под мышек.

Времени побыть вместе у них оставалось лишь до четырех часов, когда сеньор Друскович должен был отправиться в санаторий, чтобы пройти курс лечение грудной ангины, — и мальчику разрешено было в этот день пропустить занятия. Отец заглянул сыну в самую глубину глаз, словно ища там змею, от укуса которой скончалась родившая его женщина, и спросил, кем тот хочет стать, когда вырастет. Сын отвечал, что хочет стать летчиком и жениться на Ольге. Отец возразил, что между сестрами и братьями не бывает браков, — на что маленький Лео (как его называли домашние) воспроизвел жест, подмеченный им у старшеклассников, которым те обычно сопровождали слова «мне дала твоя сестра — там со свистом два ведра». Жест же состоял в том, что указательный и большой палец левой руки складывались в кольцо, внутрь которого с размаху вставлялся прямой указательный палец правой. Саму фразу Лео никогда не доводилось произносить прежде, однако теперь, точно кто-то шепнул ее ему на ухо, он, не в силах противостоять искушению, четко отбарабанил ее, даже не сознавая смысла сказанного.