История современного искусства связывает всех этих художников с историей города, в котором сто лет назад они выросли, когда в порту на пристани высаживались путешественники и Гавр был центром вселенной. В пятнадцать лет, стоя у окна музея, я смотрел на прилив и на море с тающим горизонтом и прислушивался к гудку парохода, в последний раз возвращавшегося из Нью-Йорка.

* * *

Камилле было семнадцать лет. С начала учебного года я сразу же влюбился в эту строптивую девчонку из католического колледжа, державшуюся во дворе во время переменок поодаль ото всех и читавшую учебники по психоанализу, поэмы Лотреамона или переписку Маркса и Энгельса. Она прогуливала уроки. Главный надзиратель угрожал, что выгонит ее, она отвечала ему презрением. Низкий и уверенный голос, взъерошенная шевелюра и веснушки придавали ей вид дикарки, безразличной к толпе окружавших ее детей. Я робко подошел к ней, чтобы поговорить, но безуспешно. После этого я купил несколько томов Фрейда и перелистывал их неподалеку от нее, иногда робко подходя к ней и задавая вопросы о добре, о зле, о необузданности, о связях Евангелия с психоанализом.

Я увлекался в ту пору левым христианством, идеалом всеобщего братства; модернизированным бой-скаутизмом, который не замедлил пошатнуться под натиском холодной логики «сексуальной революции». Мир Камиллы притягивал меня и пугал. Мне хотелось идти за ней по более сложному пути — не исключая мысли о совместной жизни. В конце концов я привлек внимание девушки своим рвением, и однажды она предложила мне проводить ее домой.

Я не решался признаться ей в любви, чувствуя, что она считает меня мальчишкой. Ее сердце волновали более взрослые хулиганы и старшеклассники колледжа. Но, когда я прочел ей несколько стихотворений Аполлинера, она посмотрела на меня с интересом и стала рассказывать о Париже, о сюрреалистах, о Сен-Жермен-де-Пре. Мы долго гуляли по пляжу, а потом долго беседовали у дома Камиллы. В течение следующих недель я привык залезать к ней в окно. Влюбленный рефрен Лео Ферре постепенно наполнял ее комнату романтикой Латинского квартала. Висевшая на стене черно-белая фотография Жан-Поля Сартра и Симоны де Бовуар в кафе «Флора» так и манила нас присоединиться к ним.

Камилла жила у своей разведенной матери, Это была штаб-квартира группы друзей, активно работавших в левацких группах. Любимчик Камиллы — парижанин, отправленный в Гавр на пенсию после ряда увольнений, — рассказывал нам, что там рок-музыка, свобода, поэзия, секс, политика и наркотики текли как из рога изобилия. И мы слушали его, веря, что в Париже решались судьбы истории.

В субботу днем мы ходили в кино, а потом в бистро в центре города, где я с удовольствием приобщался к запретному миру. От длинных волос Камиллы исходил аромат пачули. — В колонках гремела американская попса. Старый женоподобный хозяин умел внушить новичкам иллюзию, что они здесь завсегдатаи. Лицеисты читали Антонена Арто.

Камилла без конца говорила о «фашизме», о «революции», о «борьбе до победного конца» и о дне, когда придется выбирать, «к какому лагерю принадлежишь». Лично я считал, что принадлежу к лагерю прогресса, свободы и справедливости, и, плохо понимая, зачем убивать столько народа, не рвался строить баррикады. Она ругала меня, обзывала мелким буржуа и приводила в пример Бакунина и других фанатиков. Я мечтал о более легкой анархии. На следующий день мы снова говорили о поэзии, и она подарила мне книгу Андре Бретона. Наша связь напоминала флирт. Камилла хотела видеть во мне своего юного поклонника, но я прекрасно видел, что другие приводили ее в состояние транса и полного истощения, что было выше моих сил.

Во время пасхальных каникул она жила у своего парижского любовника и пригласила меня на денек. В столицу от Гавра было два часа езды на поезде. Утром я прибыл на вокзал Сен-Лазар. В конце улицы Амстердам огромные порнокинотеатры возвышались над экспресс-закусочными и особняками начала века.