Усевшись, я достаю несколько мелких банковских векселей. Они окажутся смехотворными, когда социальное обеспечение выплатит 100 процентов за мое лечение; а пока химиотерапия, как последнее спасение, несколько операций и быстрое приближение смерти. Наследники разберутся: по приблизительным подсчетам я оставляю достаточную сумму для покрытия долгов и налогов. Как в обычной приемной, светящиеся номера на табло сменяют друг друга. Люди встают, несколько пар входят в госпиталь, держась за руки.

Когда наступает моя очередь, служащий с обесцвеченными волосами заявляет, что компьютер, судя по всему, завис на несколько часов. Поэтому придется обойтись без него. И в отличие от других клиник, где бы меня попросили прийти завтра, мы обойдемся подручными средствами. Моей карточки медицинского страхования вполне достаточно. У соседнего окошка китаец пытается объяснить, что его брат сегодня утром выбросился из окна, и он хочет знать, куда его отвезли пожарные. Этого я так и не узнал, так как меня отправляют на консультацию к лору, где уже ждут трое студентов-практикантов — два парня и девушка, со стетоскопами на шее, — обсуждая, как они провели прошлую ночь.

Враг передо мной. Всеми силами сопротивляясь драме, которая их окружает, эти молодые врачи, олицетворяющие собой здоровье, цепляются за банальные мелочи: вино, выпитое в ресторане, неполадки со сцеплением их машины. Устав от праздника, но готовые его продолжить, они равнодушны к нездоровой тревоге пациентов.

Молодой человек в очках заталкивает меня в свой кабинет, со стен которого кусками осыпается желтая краска. Ни слова не говоря, он усаживает меня в кресло дантиста, надевает на голову фонарик и направляет на меня ослепительный луч. Не желая открывать рот, прежде чем он выслушает меня, я принимаюсь как можно понятнее описывать ему симптомы (из моих рассуждений логически вытекает диагноз: рак). Но мой анализ его не интересует. Осмотрев мою гортань с помощью многих инструментов, студент-медик заявляет, что у меня ничего нет — возможно, я слишком много пил и курил в последнее время. Он говорит это с полуулыбкой, как будто этот диагноз нас с ним сближает. Он вычеркивает меня из категории больных и, кажется, готов уже поговорить со мной о вине или сцеплении. Но мне не хочется идти у него на поводу:

— Как это «ничего»?

Врач в белом халате ухмыляется, повторяя:

— Ваше горло в полном порядке.

А затем философски добавляет:

— Наверное, у вас депрессия. Отдохните на солнышке. И если вам не станет лучше, приходите на следующей неделе.

Я настаиваю, требую объяснений. Я собирался остаться в госпитале и пройти мучительный курс. Мне нужно пройти полное обследование. После моих слов практикант смотрит на меня как на ничтожество, как на мнимого больного, которые наводняют приемные неотложной помощи. И отказывается прописать мне какой-нибудь антибиотик. Отвергнутому медицинским персоналом, мне остается только направиться к выходу, вновь окунуться в обыденный мир и продолжать свою работу в «Такси Стар», в то время как врач продолжит свою.

Пошатываясь, я выхожу в вестибюль. Падающий из окна луч света скользит по щеке — как будто тоже зовет меня провести воскресенье за городом. Я мысленно повторяю фразу: «Отдохните на солнышке!» Наверное, врач прав. Проглотив слюну, я впервые чувствую, что мое горло прочистилось. А я собирался валяться на больничной койке. Почему не на траве или на ковре маргариток? Диагноз практиканта можно считать счастливым пророчеством. Мне так долго казалось, что я умираю, поэтому теперь мое отпущенное на свободу тело дергается, как у новорожденного. Я шевелю абсолютно здоровыми руками и ногами и, повернув голову в сторону человека в белом халате, вижу, что он все еще указывает мне пальцем в сторону выхода: «За город, и как можно быстрее!»

Вот зачем я пришел.