* * *

Июньское солнце нещадно палит на бульваре Мажента. Выхлопные газы парят над городом, и, в недоумении оттого, что до сих пор жив, я хочу растянуться на асфальте и вдыхать их запах. Придурки сигналят мне из машин, но мне приятна эта музыка. Возродившись благодаря счастливому предзнаменованию, я спускаюсь вниз по улице Фобур-Сен-Дени.

Напротив бульдозером снесли старинные здания, выстроенные каре. На огромных панно возвещается о строительстве супермаркета, и такой акт вандализма — который прежде возмутил бы меня — вызывает у меня еще большую радость. Рыбные и мясные лавки закрываются одна за другой, их сменяют магазины, торгующие псевдоамериканскими шмотками с названиями типа: «Брюки» или «New plaisir», но в моих венах вновь течет жизнь, и это воодушевляет меня, как всякая человеческая энергия, направленная на свое собственное разрушение. Красота и мерзость варятся в одном котле; в мерзости есть даже скрытая сила. Надо научиться рассматривать стену из плексигласа и радоваться, когда набитая ментами машина с ревущей сиреной мчится к ближайшему табачному киоску. Поражаясь своей неуемной жизненной силе, я быстрым шагом продолжаю свой путь на юг.

Кое-где эта длинная торговая артерия еще напоминает старый город своими парикмахерскими и турецкими бистро, закусочными, еще не отреставрированными переулками и проститутками. У станции Шато-д’О около сотни камбоджийцев столпились на улочке в ожидании похоронной процессии. Девушки раздают цветы и листовки в память некоего «доктора Ли», — убитого неизвестными. Свидетелям обещана награда. Но от буддистских песнопений в сопровождении колокольчиков веет такой безмятежностью. Облокотившись о стойку в соседнем бистро, я заказываю бокал Кот-дю-Рон, чтобы помянуть доктора Ли.

Взбодрившись от вина, я двигаюсь еще четверть часа вдоль Les Halles к своему кварталу. Чем дольше я иду, тем отчетливее становится катастрофа: слева и справа от меня — скопление сувенирных лавочек, ресторанчиков, въездов на автостоянки, колышков, препятствующих парковке, туалетов-автоматов… Но сегодня мне нравится этот супермаркет в любой его точке. Мне хочется расцеловать прохожих в ветровках, приветствовать «бритоголовых» с их питбулями, поздравить североафриканцев из Бобиньи, переодетых в пуэрториканцев Бронкса, всех этих ряженых у метро, распространяющих листовки о Христе и о Троцком, и местных колдунов. Я рад, что молодым рестораторам, стремящимся сколотить капитал, удается так дорого продавать столь мерзкую пищу. На площади перед моим домом власти недавно установили металлический шар. Но впервые эта безобразная скульптура кажется мне волнующей. Меня трогает, что скульптор при поддержке муниципалитета осмелился установить эту штуку, искренне веря, что это красиво, согласно усвоенным им принципам.

Счастливый, я вижу со стороны свою жизнь редактора профессионального журнала после пятнадцати лет топтания на месте в псевдокинематографических кругах. Я вижу себя ежедневно сидящим за письменным столом в поисках крылатой фразы, которую никто не прочтет, убеждая себя, что я вкладываю в нее частицу профессионального вымысла. Гордый, как ребенок на горшке, я вообразил, что являюсь концессионером, как все великие умы, что я приспосабливаюсь к рекламной прессе, как Моцарт приспосабливался к своему архиепископу! Все это забавно: это упорство в унижении; деятельность, напоминающая деятельность муравьев, в которой, однако, кроется возможность некоего индивидуального расцвета, благодаря нашему удивительному телу с его необыкновенной способностью к адаптации.