|
Гордый, как ребенок на горшке, я вообразил, что являюсь концессионером, как все великие умы, что я приспосабливаюсь к рекламной прессе, как Моцарт приспосабливался к своему архиепископу! Все это забавно: это упорство в унижении; деятельность, напоминающая деятельность муравьев, в которой, однако, кроется возможность некоего индивидуального расцвета, благодаря нашему удивительному телу с его необыкновенной способностью к адаптации. Оно готово все перевести в драму, в безысходность, в абсурд, когда его одолевает болезнь, и в восторге все принять, когда вновь обретает иллюзию здоровья.
* * * Я вызываю крошечный лифт, расположенный посреди лестничной клетки. Войдя в кабину, рассчитанную на полтора человека, я нажимаю на кнопку с цифрой «3». Из громкоговорителя, расположенного над хромированными кнопками, раздается голос робота: «Наберите код доступа». Поломка лифта в разгар выходных может оказаться неприятной, если все мои соседи уехали за город. Хотя раздвижная дверь закрылась, голос повторяет: «Наберите код доступа». Слова в этой записанной фразе идут с короткими паузами. После небольшой паузы вновь раздается искусственный голос: «Перечень мер безопасности». Электроника расстроена, но лифт нормально поднимается. И тогда, в состоянии эйфории, в котором я нахожусь с момента пророчества Ларибуазьер, мне начинает казаться, что это голосовое послание тоже должно иметь какой-то смысл. Похоже, оно хочет подвести итог этому дню инициации словами оракула, повторив в категорической форме еще раз между вторым и третьим этажами голосом робота: «Перечень мер безопасности». Через секунду кабина тормозит, заключив: «Проверка закончена, спасибо за внимание!» Выйдя из говорящей кабины, поворачиваю ключ в двери. Бросив сумку в коридоре и помня о совете врача, я набираю номер своей приятельницы Соланж, которая приглашает меня завтра к себе, в Нормандию. Упав на диван, я уже слышу шум волн, катящихся по гальке. Солнце освещает снимки на стене: фотография Нью-Йорка (вид сверху), о котором я мечтал, когда мне было двадцать лет. И рядом репродукция Клода Моне, на которой изображен пляж Гавра. Я помню море зеленого цвета, сверкающий на солнце песок, по которому я бегал ребенком, когда последние пароходы уходили в Америку. Моя жизнь тогда только начиналась, полная обещаний и неизвестности. Но она сузилась до чувства долга и сознания необходимости. Сегодня мне хочется начать все сначала и каждый день открывать что-то новое, как во время путешествия, которое может завести меня куда угодно, только бы снова вдохнуть морской простор.
2. Сад в Сент-Адрес
Где герой покупает бутылку кока-колы Почему же Клод Моне и Огюст Ренуар с друзьями встречались под отвесными прибрежными скалами неподалеку от Гавра? Искусствоведы считают, что особенный, мягкий свет с серыми оттенками на побережье Ла-Манша идеально отвечал поискам импрессионистов. Но главное, близость Парижа с его бурлящей артистической жизнью придавала этому району еще большую привлекательность. После бурного строительства железных дорог Нормандия стала садом столицы. Там строились отели, виллы, казино. Поезда с вокзала Сен-Лазар прибывали прямо на пристань Гавра, откуда большие парусные суда уходили в Америку. Еще до обучения живописи в Париже Моне, чья юность прошла здесь, приглашал своих товарищей открыть для себя свет морских пейзажей. Одно из его полотен, на котором изображен порт, окутанный туманом, — Impression, soleil levant — дало свое название импрессионизму. Дэвид закрыл глаза, потом опять открыл их, чтобы полюбоваться композицией картины. Висевшая перед ним репродукция была выполнена в натуральную величину: метр тридцать на метр. Его комната в целом напоминала лавку старьевщика, забитую книгами и безделушками. |
