– Твоя?

– Моя.

– Откуда?

– Оттуда же, что и остальные.

Бывший полицейский сыщик, увидев новенькую звезду Героя, сначала нахмурился, затем тихо откашлялся в кулак и, наконец, произнес, глядя куда-то в сторону грязного окна, мимо глаз Ярослава:

– Прости, капитан. Я думал, ты и впрямь бандит переодетый. Сейчас, после войны, столько всякого сброда в форме по России шастает. Сначала за фронтовиков себя выдает, потом людей грабит… Кто ж знал, что ты – всамделишный?

– Все нормально, Семен Карлович, – примирительно опустил веки Ярослав. – Я вас не виню. Просто товарищ капитан сильно устал за день, вот и померещилось. С кем не бывает.

– Рано извиняетесь, Ловчиновский! Еще ничего не закончилось! – Береснев, разумеется, тут же попытался осадить так поспешно давшего задний ход помощника, но бородач, для которого все стало ясно, вместо ответа только досадливо махнул на капитана рукой, достал из кармана пальто мятую пачку папирос, сунул в зубы бумажную гильзу и направился в сторону тамбура, буркнув напоследок под нос нечто вовсе непечатное. Кому предназначались ругательства – всем присутствующим при инциденте было понятно и без тыкания в грудь указательным пальцем.

– И нас тоже, старых, прости, сынок, – уловив, куда дует ветер, поспешила напомнить о себе одна из старух, тронув Охотника за локоть. Другая, соглашаясь, часто-часто закивала. – И за какие же подвиги тебе столько медалей дали?

Вместо ответа Ярослав только чуть улыбнулся. Дескать, военная тайна.

– Понимаем, ну, нельзя так нельзя! – поспешила закрыть тему старуха. – Как скажешь, милый… Как скажешь… А я вот… Я на всех троих сыновей, кровинушек моих родненьких, похоронки получила. Первую в сорок втором, последнюю – в сорок четвертом, – старушка всхлипнула раз, другой, а потом, закрыв лицо ладонями, неожиданно громко разрыдалась. Вторая, как могла, принялась ее успокаивать, гладя покрытой платком седой голове:

– Ну, Клавдия, будя, милая… Будя… Не время сейчас-то… Домой вертаемся, там и поплачешь-то вдосталь…

– Я могу забрать свои вещи, капитан? – сурово взглянув на помрачневшего Береснева, с нажимом произнес Охотник.

– К наградам, тем более таким, должна прилагаться наградная книжка, – почти не разжимая челюстей, прошипел капитан. Пистолет жег ему ладонь. Береснев уже понял, что утратил инициативу, но убирать оружие не спешил. Оставалась последняя надежда – на убежавшего за подмогой лейтенанта. Береснев, как мог, тянул время.

– Вы обвиняете меня в присвоении чужой награды? Или в ее краже?! – поднял брови Ярослав. – Это уже слишком. Книжка, разумеется, есть. И оформлена на мое имя, по всем правилам. Только вручить ее вместе с наградой, в госпитале, мне не успели. Но со дня на день она обязательно прибудет спецпакетом в центральный военкомат Ленинграда, где я должен ее получить, – чеканя слова, сообщил Охотник. Он уже слышал гулкий топот ног, быстро приближающихся со стороны входа в вагон, и терпеливо ждал второй, решающей части схватки.

– Я – комендант вокзала. Майор Степанец. Что здесь происходит? – у прохода с решительным видом остановились двое запыхавшихся милиционеров и худой, рябоватый мужчина лет сорока пяти, в распахнутой шинели. Из-за спин разгоряченных от бега вокзальных блюстителей порядка осторожно выглядывал тот самый, посланный за подмогой, плюгавенький лейтенантик-артиллерист.