Береснев чуть замешкался с ответом, и Ярослав начал первым, кивая на разложенные на столе документы, личные вещи и награды, включая мигом притянувшую взгляд всех трех «конвоиров» звезду Героя:

– Ничего особенного. Просто товарищ капитан обознался, принял меня за переодетого преступника и, не разобравшись толком, послал мальчишку за подкреплением. Если желаете, товарищ майор, можете ознакомиться с моими документами. Они в полном порядке. Я домой возвращаюсь, из Чехословакии. Почти полгода в госпитале…

И тут вокруг Ярослава поднялся настоящий гвалт. Одновременно говорили обе старухи, вернувшийся с перекура вслед за подоспевшей милицией здоровяк Ловчиновский, еще пара-тройка пассажиров, ставших невольными свидетелями инцидента. Береснев, пытаясь перекричать всех, размахивал перед лицом коменданта своим «ТТ» и истерично требовал «задержать до окончательного выяснения личности» и «сообщить куда следует». Комендант, проявляя завидное хладнокровие и не обращая внимания на окружающее его многоголосье, молча и скрупулезно пролистал военный билет Ярослава, прочитал предписание о постановке на учет в ленинградском военкомате, бегло осмотрел конверт с письмом, окинул взглядом содержимое вещмешка, подержал каждую из наград, дольше других задержав в ладони столь спасительную для Охотника «звездочку», и, наконец, аккуратно вернул ее Ярославу, из рук в руки.

Это был хороший знак.

– Можете ехать, Ярослав Михайлович, – козырнув, сказал Степанец. – Счастливого пути.

Затем майор смерил цепким, уничижительным взглядом клокочущего от негодования и бессилия Береснева, развернулся на каблуках и, уже направляясь на выход, сухо бросил через плечо:

– Не вижу ни малейших оснований для задержания товарища Корнеева, – после чего вместе с зачехлившими оружие милиционерами покинул вагон так же быстро, как и появился.

– Значит, я обознался?! – хрипло выдавил Береснев, лихорадочно зыркая по сторонам. Но его уже никто не слушал. Все просто отводили взгляд. Тогда капитан обратил весь клокочущий в нем гнев на так и не оправдавшего надежд, поддавшегося общему настроению вокзального майора. – Ну, ладно, ладно, гнида комендантская! За саботаж ты еще у меня ответишь! И вы все, с-суки, тоже ответите!..

С головы состава послышался пронзительный свист паровоза, лязгнула сцепка, заскрипели колеса, и поезд, толчками набирая ход, покатил прочь от перрона Ленинградского вокзала.

На Береснева было противно смотреть. Пунцовый, мокрый от возбуждения, оказавшись в меньшинстве, он вынужден был в конце концов убрать пистолет назад в кобуру, но еще долго, сидя в углу, напротив Ярослава, тихо скрипел зубами, видимо рисуя в своем не на шутку разыгравшемся воображении картины жестокой и скорой мести. Главное, наверняка рассуждал чекист, это прибыть в Ленинград. А там, на своей территории, он покажет всем этим навозным червям, кто в доме хозяин.

Охотник же, мысленно давно взвесивший все возможные последствия этой судьбоносной встречи, о теоретической возможности которой его еще восемь лет назад предупреждал профессор Сомов, уже принял трудное, но единственно возможное в его положении решение по окончательной нейтрализации возникшей проблемы. Он не спеша собрал со стола вещи, спрятал документы в карман гимнастерки, как ни в чем не бывало сел у окна, подложил под голову мешок, скрестил руки на груди и закрыл глаза. Всем своим видом давая понять и Бересневу, и украдкой поглядывающим на него соседям по вагону, что возникший конфликт полностью исчерпан, а продолжать выяснение отношений с ретивым чекистом путем словесной перебранки он, боевой офицер, не намерен. По известному принципу «не трожь говно – вонять не будет».