В душе его тоже накопились воспоминания, от которых хотелось заткнуть уши и зажмуриться. Всю жизнь Райделл таинственным и благоговейным голосом рассказывала ему семейные легенды о героизме отца и его ратном подвиге на благо Америки. И о Дине, лежащем на Арлингтонском кладбище, умершем, как все знали, от дизентерии и добитом бесконечной ложью Райделл, которая уничтожила всякое истинное воспоминание о нем.

В тот раз, когда Эммет приехал навестить ее, сна пыталась и его втравить в героическую историю. Напомнила о долге перед национальным флагом, перед «нашими мальчиками во Вьетнаме», перед памятью отца и брата. Видно, одного сына-героя ей было мало. Ей хотелось и его крови тоже. Две могилы, бок о бок, как достижение всей жизни или как пара бронзовых детских башмачков на каминной полке.

Пора наконец сказать ей, что он не тот, кем она желает его видеть. Он только внешне похож на того, но душа у него другая. Его не трогает ни одна из двух враждующих толп, ни черная, ни белая. У него свой собственный путь и свое собственное место. Он желает укорениться на реальной почве, а не на той коровьей лепешке, которую состряпала для него Райделл, хотя сама не представляет, что у нее получилось.

Но пока не утихли людские вопли, вой сирены, звон бьющихся о мостовую бутылок, ему придется быть невольным участником всего этого.

Райделл, ростом метр восемьдесят и мощная, как паровой каток, в шелковых чулках, цеплялась за его локоть с таким видом, словно она тщедушный инвалид. Нет сомнения, будь она одна, она кинулась бы вперед, действуя своей огромной сумкой, как кирпичом. Ее завитые рыжие волосы пылали на солнце, как медный рыцарский шлем. Она повернула к нему свое бледное лицо и, прислонив губы к его уху, зашептала с тихой яростью:

– Этому же нет названия!.. Просто нет названия! Белая шваль – вот что это за люди. Белая шваль с немытой шеей. Культурные люди понимают, как надо относиться к цветным. И всегда понимали, даже перед войной. Обращение должно быть приличным, твой отец всегда говорил, тогда они тоже будут нормально себя вести. Мы всегда так поступали, ты сам знаешь. Кловис был практически членом нашей семьи. А Руби – ты помнишь Руби, правда, сынок? – Руби плакала на похоронах дедушки, будто ее родного человека заколачивают в гроб.

Внезапно произошло такое, от чего мать споткнулась на полуслове, а Эммету показалось, что желудок не выдержит стиснувшего его спазма. Негритенок двенадцати или тринадцати лет лежал плашмя на мостовой, а огромный, вдвое выше его громила с руками-булыжниками бил его прикладом ружья. Не далее чем в двух метрах два полицейских увлеченно смотрели в другом направлении.

Пока Эммет не почувствовал, что рука матери на его локте сжалась стальными тисками, увлекая его назад, он не был вполне уверен, что должен вмешаться.

– Это тебя не касается, сынок. Стой на месте, мало ли что бывает. У нас свои дела, у них – свои.

Ее послушать, так выйдет, что и собственная жизнь его не касается. Все вдруг встало на свои места. Он понял, почему ее россказни были так противны ему. Прежде он бессознательно закрывал глаза, боясь признаться в главном: он ненавидит мать. И все ее убеждения, и все, что она всю жизнь вбивала ему в голову. И за то, что отправила брата на погибель.

Нет, он не имеет с ней ничего общего. И он не позволит себе стоять здесь и слушать ее бред, пока мальчишку не измолотят до кровавого мяса.

Вырвавшись из ее рук, он ринулся вперед. Кровь. Он почувствовал удар в челюсть и соленый, металлический вкус крови во рту. И вслед за тем – руки, множество белых рук, как будто отделившихся от тела, вцепились в него со всех сторон, рвали рубашку, царапали ногтями, оставляя жгучие борозды на спине и плечах.