Но вначале она должна увидеть его еще раз… Она не хотела принимать никаких решений до тех пор, пока не подержит его на руках. Это было бы нечестна Рождение Адама произошло так быстро, и все было как в тумане, когда она пыталась вспомнить об этом. Она помнила склонившееся над ней бледное лицо Джо… Оно действовало на нее успокаивающе, как маяк в темную ночь. Она помнила боль, ужасную боль… которая как будто разрывала ее на части. Затем она почувствовала, как что-то скользкое, как рыба, зашевелилось у нее между ног… Это выскочило на свет крошечное мокрое тельце, которое судорожно двигало руками и ногами.

Затем, когда Джо положил ребенка ей на живот, она почувствовала, как ребенок успокоился. Она ощущала прикосновения его губ к коже живота, похожие на прикосновения крыльев бабочки. В груди у нее начало покалывать, сердце замерло.

Уже в больнице молодой врач, которому на вид было не больше шестнадцати, все лицо которого было в прыщах, а над верхней губой вместо усов был пушок, обрезал пуповину, а затем проворная медсестра отнесла Адама наверх, в детскую. С тех пор она его не видела. Прошло два дня. Сейчас у нее появилось молоко. Грудь ее налилась и на ощупь была похожа на пластмассовую грудь куклы Барби, а когда она попыталась лечь на живот, то почувствовала страшную боль. Но боль эта была несравнима с тем ужасным болезненным желанием, которое она испытывала. Она не могла больше ждать ни одной минуты. Она испытывала желание видеть Адама, держать его в руках немедленно, сейчас.

– Мне не важно, сколько времени, – сказала она сестре и сама удивилась резкости своего голоса. – Я хочу видеть своего ребенка. Принесите его, или я сама пойду за ним.

Раньше, когда она чего-то просила, голос ее всегда звучал просительно. Она всегда очень боялась обидеть людей, даже малознакомых, которые спокойно обижали ее. А возможно, она просто боялась устроить сцену, боялась, что люди будут смотреть на нее.

Но сейчас она ничего больше не боялась. Как будто рождение Адама было рождением новой Лорел. Как будто стенки небольшой замкнутой клетки, которые всегда раньше давили на нее, вдруг разрушились. Она чувствовала себя так, как будто вышла на свободу, где было возможно все – и ужасное и прекрасное.

– Я хочу видеть ребенка, – повторила она.

Сестра нахмурилась.

– Ну, честно говоря, я не…

Лорел спустила ноги на пол. Она вся дрожала, и тело ее горело, как огромный свежеиспеченный пирог. Она сделала резкое движение и вдруг почувствовала, как между ногами у нее потекло что-то теплое. У нее было кровотечение, и доктор Эпштейн сказал ей, чтобы она вставала только затем, чтобы сходить в туалет. Но сейчас ее это не волновало.

– Уйдите с дороги, – скомандовала Лорел.

– Не надо здесь безобразничать. – Сестра отступила назад, как будто боялась, что Лорел может ее ударить.

«Если она не отойдет, я действительно ударю ее», – подумала Лорел.

– Почему вы не хотите подождать здесь, пока я посмотрю, что можно сделать? – Сестра быстро выскочила из палаты, хлопнув дверью, которая, прежде чем закрыться, ударила ее по бедру.

Лорел подождала минуту, затем вышла вслед за сестрой в коридор. Яркий искусственный свет резко бил в глаза, а пол наклонился в одну сторону, как в накренившемся самолете. Ее качало. И, чтобы не упасть, она шла, держась одной рукой за стенку. Она почувствовала, что ее больничный халат распахнулся сзади, и холодный воздух дул ей в спину. Она шла, шаркая ногами, и с каждым шагом жесткие пластмассовые застежки гигиенического пояса все больше впивались ей в копчик.

Она заметила, что санитар, толкающий перед собой тележку с грязным бельем, пристально смотрит на нее, и поняла, как ужасно она, должно быть, выглядит и, может быть, даже похожа на сумасшедшую.