– Разве ты не понимаешь, что все гораздо сложнее? Хотя, черт возьми, лучше, если бы все было проще. Мне бы хотелось сказать, что я хочу исполнить роль Джо Доброго Самаритянина, и потом позволить тебе меня отговорить.

– Ты хочешь, чтобы я тебя отговаривала? – Она пристально смотрела на него.

Он не ответил.

– Я не знаю, – сказал он. – Но я знаю, что мои чувства к тебе не изменились.

Энни изо всех сил старалась сдержать подкатившие слезы. Она подумала, что должна сказать ему о своих чувствах. Она должна молить его не делать этого. Но что-то сдерживало ее. Ей казалось, что рот у нее заклеен. Нет, она не могла сделать этого… просто не могла.

Была ли это гордость? Она не знала. Единственное, что она знала в этот момент, это то, что ненавидела человека, сидящего рядом с ней, ненавидела и в то же время любила его всем сердцем.

Энни увидела, что человек в ермолке начал плакать, а молодая сестра обняла его и начала чуть-чуть раскачивать, как бы баюкая. Наверное, у него умерла жена. Какая ужасная мысль! Она наблюдала за тем, как монахиня помогла рыдающему мужчине встать на ноги. Он чуть качнулся, и его ермолка съехала набок и болталась на заколке, которой она была прикреплена к его редким седым волосам. Когда он поднял руку, чтобы поправить ермолку, он выглядел очень смешно, потому что казалось, что он старается прикрепить голову к шапке. Она представила себе, как этот несчастный человек будет сегодня вечером один есть остатки еды, приготовленной его женой.

Энни стало жалко его и себя, но она знала, что наступил такой момент, когда, даже если бы она постаралась заплакать, она бы не смогла. Слезы застыли у нее внутри. И если бы она сейчас дотронулась до своей кожи, то ощутила бы леденящий холод. Она уже однажды чувствовала то же самое, это было в тот самый пасмурный день, когда она стояла на кладбище и смотрела, как гроб с Мусей опускают в землю.

– Иди, – сказала она ему бесстрастным голосом. – Иди к Лорел.

* * *

В тот же день Долли набрала номер отеля «Ланкастер» и слушала гудение и жужжание на линии, пока ее соединяли с номером в Париже. Было четыре часа дня, а во Франции десять, и Анри наверняка уже поужинал. Она была в офисе в здании компании Жирод, где чувствовала себя более уверенно, и… лучше владела собой, чем дома. И все же ей становилось плохо при мысли о том, что ее ждет.

Наконец раздались гудки, затем ответила телефонистка, соединившая ее с комнатой Анри. Она молила Бога, чтобы его не было дома. Ей вдруг очень захотелось оттянуть этот момент.

Но она знала, что и завтра, и послезавтра ее решение останется неизменным.

– Анри?

– О, дорогая, ты наверняка прочла мои мысли. Я не мог больше ждать. Я как раз собирался позвонить тебе.

Звук его голоса опьянил ее, будто она выпила шампанского на голодный желудок. Как могла она забыть воздействие его голоса на себя за те несколько часов, что они не разговаривали?

Долли начала сомневаться. Но потом она вспомнила то ощущение, которое испытала, держа ребенка на руках. Теплое прикосновение его тела на груди, крепкое пожатие его кулачка, обхватившего ее палец.

– Анри, я не могу. Я просто не могу этого сделать, – сказала она. Слезы потекли у нее по щекам так быстро, что она не успевала вытирать их платком. – Я стала двоюродной бабкой. У Лорел родился чудный ребенок. Можно даже сказать, что я на самом деле бабушка. Ведь даже Энни сказала об этом, подумала она. – Его зовут Адам… и он красавец, он самый красивый ребенок в этом полушарии. И я нужна Лорел и ребенку. И мне кажется, что он мне тоже нужен. Я умру в Париже от тоски по дому.