Она могла скрутить всех: друзей, любовников, детей, даже своего упрямого отца, заставить их всех делать то, что она хочет, всех, кроме него… ее мужа И он понимал, что в этом и была причина ее ненависти.

Она бы смирилась с его ненавистью. Но с жалостью – никогда! Больше всего ее злила эта его жалость. Но как мог он не жалеть ее? Ведь он помнил, все еще помнил ту молодую девушку, с которой он тысячу лет назад гулял по пляжу Ля Трините-сюр-Мер и которая вбежала по пояс в ледяную воду для того, чтобы поймать очки, упавшие с носа пожилой женщины в шлюпке.

Анри пристально смотрел на Амаду, курившего трубку и выпускающего мерзко пахнущие клубы дыма в и без того спертый воздух комнаты. Сейчас он сидел, зажав трубку между зубами, со спустившимися с переносицы очками и перебирал бумаги.

– Итак, где мы сейчас?… А, вот здесь…

Он кончил читать о собственности, которая предназначалась племянницам и племянникам, и любимому двоюродному брату, и старшей сестре, и слуге, и шоферу, Мохамеду Аль-таибу, который верно служил старику в течение двадцати лет.

– Извините, мистер Амаду, – перебила его Франсина, – но то, что мой отец оставил своему слуге, нас совершенно не интересует. – Она властно взмахнула рукой, испещренной фиолетовыми венами. «Жаль, – подумал Анри. – В ее пятьдесят лет у нее почти нет морщин, но руки как у восьмидесятилетней старухи». – Пожалуйста, читайте то, что касается нас.

Анри представил, как Долли сказала бы в этом случае «Короче». Сделав вид, что чешет подбородок, Анри поднес руку ко рту, чтобы скрыть улыбку.

Амаду покраснел и начал заикаться:

– Да… хорошо… я только… ну, конечно, мадам Батист, если вы полагаете…

Амаду опять занялся своей трубкой. Раскидывая крошки табака на бумаги, он набил ее табаком и зажег. Анри очень хотелось вскочить и вырвать трубку из его старческих, покрытых желтыми пятнами рук. Затем Амаду откашлялся и начал читать с таким завыванием, что Анри показалось, что он напоминает провинциального актера, декламирующего Расина.

– Да… вот здесь. Моему внуку Жан-Полю я завещаю все свои редкие книги, за исключением первого издания книги Виктора Гюго «Кромвель», которое я завещаю моему глубокоуважаемому другу профессору Коттару, работающему в Национальной библиотеке…

Так, книги. Отлично. Он видел, как у Жан-Поля расправились плечи и засветились глаза. Он вспомнил, как сын в детстве любил зарываться в эти книги в красивых переплетах и не хотел выходить из библиотеки, даже когда надо было идти есть. И сейчас Жан-Поль тоже отдавал предпочтение книгам, а не людям или радостям «Жирода». От шоколада у Жан-Поля все тело покрывалось сыпью.

Анри внимательно смотрел на своего сына, одетого в твидовый костюм, у него были сутулые плечи и большие влажные руки, лоб его был бледный и блестящий, как будто из фарфора. Как странно, что это был его сын. Он не был похож ни на него, ни на Франсину. И когда Габи представляла его как своего брата, люди недоверчиво улыбались. И только его красный, как у астматика, узкий прямой нос с большими ноздрями был таким же, как у Франсины. Все остальное он, казалось, перенял от дальних родственников: уши у какого-то из троюродных братьев, рот у дяди, а подбородок у одного из прадедушек.

И тем не менее Анри любил своего сына, профессора-энтомолога, обожающего больше всего в жизни жуков и предпочитающего мужчин женщинам. Может быть, он и любил Жан-Поля за его странности? Он вспомнил, как Долли однажды сказала, глядя на трюфели: «Я больше люблю трюфели с пупырышками, потому что они напоминают мне людей с их недостатками, несмотря на которые мы любим их..» Если бы только у Жан-Поля хватило смелости дать отпор своей матери, вместо того чтобы крадучись встречаться со своими любовниками, словно он прогуливает уроки.