Но кто он такой, чтобы воспитывать его? Какой пример он ему показал? Ему следовало развестись с Франсиной давным-давно, независимо от последствий. Тогда бы они с Долли были вместе.

– Папа, с тобой все в порядке? Ты побледнел. Может, мне принести коньяку? – прошептала Габриелла, склонившись над ним… – Я знаю, где он хранит его… за этими книгами в темно-красных переплетах. – Она заговорщически улыбнулась.

Анри взял руку своей дочери и крепко пожал ее. Дорогая Габриелла, его любимая дочь. У нее такая же темная и гладкая кожа, как и у матери, но нет ее холодности. Она еще не похудела после рождения своего четвертого ребенка, девочки, и ее вид вызвал у него воспоминания о персиках в залитом солнцем саду, окружавшем их дом в Довилле, где давным-давно он гонялся за пухленькой малышкой в тени деревьев и они оба громко смеялись.

– Я подумал о персиках, – прошептал он ей.

Габи бросила на него удивленный взгляд и расправила складку на жакете. Анри вдруг представил себе, что он уже старик и живет один в своей маленькой квартирке на улице Мурильо и его дочь только время от времени заглядывает к нему, чтобы проверить, все ли у него в порядке. Да, все было бы по-другому, если бы он был с Долли.

Анри сосредоточил свое внимание на потрескавшихся губах Амаду, ему очень хотелось, чтобы он скорее произнес слова, которые ему не терпелось услышать.

– «Компанию «Жирод», – читал нараспев старый адвокат, – я оставляю моему внуку Жан-Полю Батисту и моей внучке Габриелле Батист-Рамо по десять процентов акций каждому. Моему любимому зятю Анри Батисту я оставляю тридцать пять процентов…»

Сердце Анри радостно забилось. Ему захотелось вскочить со стула, схватить Габи и закружиться с ней по комнате. Старик сдержал свое обещание! Тридцать пять процентов плюс к тем двадцати, которыми он уже владел, давали ему контрольный пакет. Теперь он мог купить новые машины, нанять еще рабочих, улучшить упаковку и управлять компанией так, как ему этого хочется, без докучливого вмешательства Августина. И он сможет развестись с Франсиной, ничего не боясь.

Амаду продолжал читать:

«Которые будут управляться опекунами, назначаемыми Анри и моей дочерью Франсиной Жирод-Батист. В случае смерти Франсины или Анри, вышеупомянутые акции перейдут к оставшемуся в живых супругу и опека будет аннулирована. Однако если по какой-либо причине Анри с Франсиной разведутся, то вышеупомянутые акции отойдут целиком к Франсине».

Анри чувствовал себя так, как будто на голову ему свалился кирпич. Правильно ли он понял? Он заставил себя посмотреть на Франсину и, увидев самодовольное выражение ее лица, понял, что все это было именно так. Они все это сделали вдвоем, планируя все это шаг за шагом. Как цепью, он привязал его к Франсине до конца жизни. Ради соблюдения церковных канонов и приличия.

Как позволил он себя так обмануть? Он должен был заставить старого мошенника передать ему акции до смерти. Жирод любил его и доверял ему больше, чем кому-либо. Августин не был актером. Не может быть, чтобы он притворялся, но кровные узы были для него важнее.

Боже Праведный! Он должен был предвидеть это!

У Анри заболела голова, все внутри сжалось от гнева, и он с трудом сдержался, чтобы не вскочить на ноги и не закричать, что он не согласен с этим, что это вероломство. Ему хотелось задушить Франсину, сжать изо всех сил руками ее костлявую шею.

«Я обжалую это завещание, – подумал он. – Я найду адвоката, энергичного адвоката, а не такого, как этот выживший из ума старик. Он подаст в суд. Покажет оригинал завещания, чтобы доказать, что Жирод в глубокой старости был обманут и его заставила так поступить его мерзкая дочь».