Это было хуже всякой ссылки…

— Эй, хлопчики! — сказал кто-то снизу.

И тут только мы заметили, что на дне кузова на полуразвернутом спальном мешке сидит еще один человек. В черном тренировочном костюме, изрядно посеревшем от солнца. Голова наголо острижена. Крутая шея, твердый подбородок, внимательные серые глаза. Незнакомец сидел, обхватив руками колени, и смотрел на нас снизу вверх с веселым любопытством. Копия — Кристофер из «Великолепной семерки». Не хватало только черной шляпы и кольта на бедре.

— Крис, — назвался он и протянул, не вставая, мне и Левке руку. Видно было, что ему уже все уши прожужжали этим необыкновенным сходством.

— Ну что, парубки, зажурылись? — спросил незнакомец, когда мы присели с ним рядом.

— Да ну его! — махнул рукой Левка. — На нашего Старика не угодишь. То были всем хороши, а теперь — пожалуйста… Кто виноват, что ему сегодня плохой сон приснился?

— Эх, детвора… — Крис обнял нас обоих за плечи и притянул к себе. — Начальник должен показать, что он начальник, и лучше ему в этом не мешать. А вы на дыбы. Разве так надо? Вы думаете, это он вас ругал? Он Борю и меня наставлял на путь истинный. Кому-то из нас двоих придется вами заняться. А между прочим, кое в чем Старик действительно прав: дарить тридцать метров королю Фердинанду — глупо. Тридцать метров дистанции — это не шнурок от ботинка. Будешь план чертить — и вся площадка завяжется морским узлом.

У Криса был прохладный баритон, держался Крис весело и непринужденно. А главное, он свободно говорил на нашем языке. Да, у нас был свой, особый язык, по нему люди Флинта узнавали друг друга с первого слова. Это был язык насмешливый и неправильный, абсолютно лишенный высоких слов и прописных конструкций, — язык, приводящий в ужас родителей и в негодование учителей. «Боже, на каком жаргоне вы объясняетесь!» Но это был не жаргон, не дешевая подделка пижонов, а великий язык застенчивого и гордого племени. Люди Флинта презирали слова-подонки, они слишком уважали себя, чтобы говорить «хиляй» и «чувак». Но зато и слов «любовь» и «дружба» не было в этом языке: дружба не нуждалась в объяснениях, а о любви они предпочитали молчать…

Грузовик подкатил к нашей первой яме. С высоты кузова я увидел, что она действительно неглубока: чуть побольше крысиной норки.

— Это все ты, недоумок, — сказал я Левке. — Говорили тебе, что надо рыть еще на два штыка.

— Характер грунта, — возразил Левка, но раньше эта фраза звучала у него более внушительно.

Начальник выглянул в окошко кабины и поманил меня пальцем. Я нагнулся к нему.

— Это, что ли?

Я потупился.

Старик долго смотрел мне в лицо своими выгоревшими на солнце светло-коричневыми глазами. Потом что-то коротко сказал шоферу, и мотор заглох.

— Ну, вот что, — проговорил Старик, спрыгнув на землю. — Карасей ловить можно и на Чистых прудах…

— На Чистых прудах нельзя, — ясным голосом сказал Левка.

Старик посмотрел на него, помолчал.

— Одним словом, — сказал он наконец, — или работать на совесть, или забирайте свои вещички — и мое вам почтение.

— Ладно, — тихо ответил я и пнул Левку ногой.

Сверху начальник казался еще более старым, сгорбленным и усталым.

— Углубить, что ли? — буркнул Левка.

— Без вас углубят, тунеядцы, — строго сказал Старик. — Идите сюда…

Мы бесшумно прошли вдоль обрыва, под которым, вся в кудрявых кустах, раскрывалась река.