Внутри царит полумрак, и мы зажигаем фонарики. Очевидно, раньше боеприпасы хранились в небольших деревянных шкафчиках, расставленных на стеллажах, но теперь все они взломаны и выпотрошены. Не разбираясь с маркировкой, сваливаем в глубокий рыбацкий садок все коробки подчистую. Через минуту садок полон. Время поджимает, а я не хочу задерживаться здесь ни единой лишней минуты. Велю Витосу тащить садок наверх и паковаться, а сам задерживаюсь ещё на несколько минут поискать что-нибудь взрывчатое. Шашки, гранаты, что угодно. Чем чёрт не шутит, вдруг найдётся?

Но вместо этого слышу у себя за спиной шевеление. Отупев от ужаса, направляю луч фонаря в тёмный угол, из которого исходил звук. И моя челюсть медленно отпадает.

Передо мной на полу сидит человек.

16:30

Это четвёртый пассажир «Акцента» и второй кавказец из сидевших на заднем сиденье. Парень тяжело ранен – даже в полумраке подсобки я вижу кровь на его груди и животе. В левой руке «Сайга», направленная дулом на меня. Правая рука представляет собой окровавленную культю – кисть оторвана по самое запястье.

– Нэ ссы… – хрипит парень. У него тяжёлый кавказский акцент. – Пули кончились. А без руки не зарядишь…

Молчу, сражённый неприятной картиной.

Возможно, он врёт. Но зачем? Я у него на мушке, его палец на спусковом крючке.

– Видал, сколько я положил?

Киваю – видал.

– Да, стрелять умэю немножко… Но насэли, суки, рэально. Нэ углядел, и вот – нэт руки. Ты у них главный?

Молчу.

– Вижу, что ты. Мнэ конэц, да?

Медленно киваю ему – да.

На обескровленных губах появляется тень улыбки.

– Сам знаю. Слышь, братка, а ведь тэбе тоже конэц…

Снова смотрю на карабин. Всё-таки обманул…

– Да нэ ссы ты, – из груди парня вырывается лающий смешок. – Сказал нэ заряжен, значит нэ заряжен. Но тэбе всё равно конэц… Потому что ты главный.

Молчу.

– Когда-нибудь, братка, ты приведёшь их нэ в то место. И случится хэрня… Как сегодня, – из уголка глаза выкатывается слеза и катится по небритой щеке. Если б не она, я бы ни за что не понял, что он плачет. – И ты будэшь виноват. Они сдэлают тебя виноватым.

– Ты был у них главным? – нахожу в себе силы спросить.

Ещё один сиплый смешок.

– Я? Нэ-эт, брат, нэ я. Вон тот урод лысый в магазине, он был главный. Я говорил: нэ надо идти, надо дома сидеть. А он нэ послушал, повёл. Из-за него Арсена убили. Моего брата…

«Арсена съели заживо», – проносится у меня в голове. – «Разорвали на куски и съели».

– Ты грохнул главного? – спрашиваю.

– Канэшно, – кивает парень. – Полрожка в спину высадил.

Мы молчим. Потом его сдавливает пароксизм кашля, и он харкает кровью на пол подсобки.

– Добьёшь? – поднимает он глаза на меня.

– Нет, – качаю головой.

– Ну, хоть пушку помоги зарядить. Я сам…

Он инфицирован – минут через двадцать сам помрёт.

– Нет, – повторяю.

– Ну и хрэн с тобой. Валите отсюда, пока нэ поздно.

Киваю ему и выхожу из подсобки.

Пацаны уже в сборе. Витос разглядывает какие-то жёлтые свёртки.

Ваня вопросительно смотрит на меня:

– Мне показалось, ты говорил с кем-то.

– Креститься надо, – выдавливаю из себя улыбку и подхожу к Витосу.