— Я отвернусь. Можешь переодеваться, — сказала она.

— Я баб не стесняюсь, — ехидно сказал Сергей, скидывая черную робу.

Он открыл сумку и достал все новые вещи, которые получил по почте от матери. Отпоров бирку с фуфайки, Сергей сгреб жалкие казенные тряпки и брезгливо вынес их на улицу, где для таких дел стояла металлическая бочка. С чувством какой-то странной ненависти Лютый запихнул их в бочку и поджег, наблюдая, как огонь пожирает эту ненавистную ему спецформу.

Закинув сумку на плечо, Сергей сам себе улыбнулся, и насвистывая какую-то севшую на язык мелодию, почему-то вспомнил Егора Прокудина из «Калины красной». Обнимать белые березы Сергей желания не испытывал, но устроить праздник для души ему сейчас хотелось, как никогда.

Со стороны местного населения незнакомец внимания к себе не привлекал. Правда, местные аборигены Туруханска привыкли к тому, что почти каждый день из ворот колонии освобождаются отбывшие срок заключенные. Мало ли на Руси таких каторжан, чей срок подошел к концу, и Родина мать широко отворяет перед ними двери колоний. А все для того, чтобы бывший ЗК влился в новую жизнь и уже через пару недель вновь возвратился туда, где план по вырубке леса был превыше всего.

Дверь местного райповского магазина широко распахнулась, и Лютый, гордо подняв голову, вошел внутрь, теребя в руках новые бумажные купюры. Изобилие и ассортимент товара в магазине в десятки раз превосходил те времена, когда однажды он попал в места столь отдаленные. Жажда общения с нормальными людьми, вот что теперь было для него поистине подарком самой судьбы. Все эти годы мечта выпить бутылку хорошего пива была настоящей доминантой, которая сидела в его сознании и не давала спокойно жить. Теперь, когда перед глазами стояли полки с пивными бутылками, он даже не мог сориентироваться. Это был настоящий шок.

— Мамаша!!! — с одесским еврейским акцентом аля-Жванецкий обратился он к пышной крашеной блондинке с искусственной родинкой на её богатом, выпирающем из декольте бюсте.

— Мне тут отовариться нужно. Не будет ли у вас, любезнейшая, каких-нибудь тряпок от Кельвина Кляйна или от господина Кардена? Я сегодня необычайно богат, словно Аллах Салем! — сказал Лютый с блатным акцентом, который за восемь лет отсидки настолько прописался в его мозгу, что за эти сорок минут свободы избавиться было от него просто невозможно.

Пышногрудая блондинка улыбнулась в тридцать два золотых зуба и, скрестив руки на груди, выкатила свои пышные формы на обозрение народу. Осмотрев покупателя с ног до головы, она глазом профессионала определила его кредитоспособность и ответила с присущим плоским бабским сарказмом:

— От Кардена, милейший, нет! А вот от самого Секана-Хенда, сколько вашей каторжанской душе будет угодно!

— Мамаша!!! Как вы раскусили, что я бывший каторжанин. Разве на моем челе прописана сия установка?

— Ты рожу-то свою в зеркало видел? — ответила продавщица и, вытащив из-за прилавка зеркальце, подала его Лютому.

Тот, взглянув в кусок стекла, поправил на своей голове шапку и сказал:

— Пардон, мадам. Еще час назад я отбывал срок за забором вашей местной достопримечательности. Еще не успел пообвыкнуться.

— Не ты первый, не ты последний. Наш поселок наполовину состоит из бывших урок и из бывших сторожей, которые сторожили этих урок, пока те отбывали там срок, — сказала продавщица, заглянув в зеркало, которое она держала в руках.

— Прошу, мадам, пардона за мою необразованность, но хотелось бы знать, что это за кутюрье такой — Секан? Я, так понимаю, япона-мать, что ли? Я за эти годы совсем одичал и не рублю современной фишки.