И, отступив на шаг, смерил Артамошку с ног до головы взглядом, тряхнул кудрями.

— Нравишься ты мне. А не взять ли тебя с собой? — Лукавые глаза прищурены, смеются.

Артамошка не понял, серьезно ли говорил Хлопко аль потешался над ним. Пригляделся повнимательней. Нет, мужик только с виду шутит, а на деле серьезно речь ведет. Спросил:

— Куда зовешь, едрен-корень?

— Много знать будешь, скоро состаришься. Ежели согласен, сказывай, не хошь — не пытай.

— Да ты мужик с норовом, — осерчал Артамон. — Как же мне давать слово, коль не ведаю, на что зовешь?

— Любопытствуешь? Слушай! Неподалеку поджидают меня товарищи. Коль желаешь, ходи за мной, нет — не прогневаюсь. Москва велика.

— А мне на Москве терять нечего, как появился здесь, так и уйду.

— К нам пристанешь, не пожалеешь, — сказал Хлопко. — Мы дружные, друг дружку в обиду не даем.

Покинули торг, шли, переговариваясь.

— Скажи мне, Хлопко, мужик бывалый, отчего неустройство на Руси?

Тот брови поднял, спросил удивленно:

— Аль сам не ведаешь? По боярской вине холопы бездомные бродят.

Повременив малость, снова сказал:

— У нас с тобой, Артамон Акинфиев, одна доля, ватага моя хоть не велика, но и не мала, кой-кому страху нагоним. Только одно не порешили: кое-кто из-под Москвы не желает трогаться, иные же на окрайну тянут — там не так голодно.

— А сам-то как, едрен-корень? — спросил Артамон.

— По мне, Артамошка, сподручней здесь оставаться. Я ватагу сколачивал не для того, чтобы, пузо набивши, подставить его светилу. У меня с боярами счеты. Будя, походил я у них в холопах, нынче вольной жизни изведал и атаманить желаю лихо.

— Так, значит, никуда не подашься?

Хлопко руками повел:

— Как товарищи.

— А ежли на окрайну потянут?

— Будь по-ихнему, однако в сытном краю не засижусь. Перебуду малость и с ватагой сызнова к Москве двинусь. — И притопнул лаптем. — Гулять, Артамошка, так не по-малому, вона сколь люда обиженного. Есть с кем нагнать страху на бояр. Сбудется и наш час.

— Ай да мужик! — воскликнул Артамон. — Пойду за тобой, куда покличешь!

* * *

На Покров припорошил землю первый снег, но продержался недолго. Днем отпустило, растаяло, и до конца октября тепло не уступало морозам.

Улетели последние журавли, потянулись клином в дальние южные края, где никогда не бывает холодов и, по рассказам купцов из тех земель, приезжавших в Москву до моровых лет, всегда греет солнце и зеленеют деревья, а крестьяне убирают урожай дважды в год.

Демид слышал об этих странах, но представить, какие они, не мог. Да и как это умом понять, когда все время лето, лето…

Чудно! Без зимы, без трескучих морозов живут люди. И неинтересно. Вот как назябнешься за зиму — весеннему дню, как дите малое, радуешься.

После Покрова Демид нарубил дров, сложил поленницу. В лесу, подступавшем к самой Москве, по сырым местам собрал мха, законопатил щели в избе. Не будет студено. Голодному мороз вдвойне опасен, Демид это знал. Зимой бездомный люд и моровой боится, и холода…

Вспоминал кузнец Артамошку. Хоть и мало пожил у него, но Демид привык к нему. Куда ушел? Переждал бы до весны. Так нет, потянуло доли своей поискать.

Чтоб руки по делу не скучали, хоть и работы нет, Демид кузницу открыл, горна не разжигая, по наковальне стукнул раз-другой молотком, прислушался. Нет, не веселый звон. На душе горько, и в животе пусто…

К ноябрю-грудню повалили снега, огородили Москву сугробами, завьюжило буранами, замело дороги.