Голицын круто обернулся:

— О чем речь твоя, боярин Семен Никитич? Я, поди, не игумен и монастыря не содержу. Коли и заходит какой бродяжка-инок, не гоню, крест имею. Богу Богово.

— Аль не слыхивал об иноке Варлааме? Он, поговаривают, не единожды у тебя живал.

— У меня, боярин Семен Никитич, для нищей братии хлеба предостаточно. И ежели в людской кого насытят, не возбраняю.

Перешли в трапезную. Гостя в святом углу усадили, сам князь рядом сел, княгиню по левую руку от себя усадил. Принялись за еду. Годунов придвинул к себе холодный поросячий бок, спросил:

— Слыхивал ли, князь, об Отрепьеве, самозванце?

Голицын жевать перестал, поднял на Годунова глаза:

— Откуда мне знать, боярин Семен Никитич. Поведай, ась? Я хоть до гишторий не охоч, но полюбопытствую.

— Смел ты, князь Василий. Но все ж куда подевал Варлаама? Больно видеть его желаю.

Голицын руками развел:

— Обижаешь, боярин Семен Никитич. Ведь сказывал, такого монаха нет у меня и не бывало.

— А что, князь Василий, о Чудовом монастыре тебе известно?

— Экий ты, боярин, заладил свое.

Княгиня, заслышав о Чудовом монастыре, вставила:

— Ноне к заутрене я в Чудов ездила, сам отец Пафнутий службу правил. Сла-авно!

— Помолчала бы! — прикрикнул на жену князь Василий.

Но княгиня вдруг пустилась в воспоминания:

— Лет десять назад ты, Семен, статный был.

Годунов усмехнулся, а княгиня свое:

— В те поры вы, Годуновы, еще не царствовали и род ваш не то Голицыных, но и пониже других числился…

— Умолкни, Меланья! — стукнул по столу Голицын. — Эко наплела кучу небылиц.

Поджал губы Семен Годунов, поднялся:

— Спасибо, попотчевал, князь Василий…

В колымагу усаживался, ни слова не обронил. А выезжая со двора, высунулся, поманил нового воротного:

— Покличь-ка, молодец, монаха Варлаама.

Воротный на боярина посмотрел, потом перевел взгляд на князя. Тот стоял на крыльце, — шуба внакидку, взгляд строг. Мужик снова на боярина уставился, головой закрутил:

— Нетути, боярин, такового и не бывало.

— Ну-ну, — буркнул Годунов, а ездовому махнул рукой: — Трогай!

* * *

В людской полумрак и тишина. Лишь сверху, через бревенчатые накаты потолка глухо доносилась музыка. Не стянув сапоги и, как был, в кунтуше, Отрепьев завалился на лавку. Григорий не слышал музыки, мысли о Марине. Забыть бы ему гордую дочь воеводы, но нет, она не выходила у него из головы. Обидные слова бросила ему Марина, обозвала его холопом. Холопом считают Отрепьева и другие шляхтичи…

Протяжно скрипнула дверь, и в людскую, бесшумно ступая, вошел епископ Игнатий Рангони. Он приехал из Кракова к Мнишеку теми же днями, что и князь Адам Вишневецкий со своей челядью.

Невысокий, с непокрытой лысой головой и в черной сутане до пят Рангони остановился посреди людской. Маленькие, глубоко запавшие глазки впились в Григория. Тот поспешно подхватился. Рангони заговорил вкрадчиво, тихо, будто лаская:

— Сын мой, милостью Всевышнего дано мне познавать души людские. Давно, еще из Гощи, слежу я за тобой и вижу: большую тайну носишь ты в себе. Мучаешься. А теперь к той, прежней, боли еще одна прибавилась. Сегодня смотрел я на тебя, и жалостью наполнялось мое сердце. Панночка Марина, этот прелестный ангел, полюбилась тебе. Но не забывай, она веры латинской!

Епископ, повысив голос, вскинул кверху палец.

Отрепьев подался вперед, спросил резко:

— Ты слышал, отче, все слова, какие я говорил ей? — И не дожидаясь ответа, продолжал: — Так слушай, я повторю их снова.